Чтение онлайн

подвешенным миром внизу расположился второй, наоборотный, со своим поэтом, со своим тамадой Ъ. Они едва не

касаются затылками друг друга, симметричные, как песочные часы. Но что

это? Где я? В каком идиотском измерении? Что это за потолочно-зеркальная

реальность?! Что за наоборотная страна?!

Ты-то как попала сюда?

Еще мгновение, и все сорвется вниз, вдребезги, как капли с карниза!

Надо что-то делать, разморозить тебя, разбить это зеркало, вернуть тебя в твой

мир, твою страну, страну естественности, чувства – где ольха, теплоходы,

где доброе зеркало Онежского озера...

Помнишь?..

Задумавшись, я машинально глотаю бутерброд с кетовой икрой.

Но почему висящий напротив, как окорок,

периферийный классик с ужасом смотрит на мой желудок? Боже, ведь я-то

невидим, а бутерброд реален! Он передвигается по мне, как красный джемпер

в лифте.

Классик что-то шепчет соседу.

Слух моментально пронизывает головы,

как бусы на нитке.

Красные змеи языков ввинчиваются в уши

соседей. Все глядят на бутерброд.

«А нас килькой кормят!» – вопит классик.

Надо спрятаться! Ведь если они обнаружат

меня, кто же выручит тебя, кто же разобьет зеркало?!

Я выпрыгиваю из-за стола и ложусь на

красную дорожку пола. Рядом со мной,

за стулом, стоит пара туфелек. Они, видимо, жмут кому-то. Левая припала к

правой. (Как все напоминает что-то!)

Тебя просят спеть...

Начинаются танцы. Первая пара с хрустом

проносится по мне. Подошвы! Подошвы! Почему все ботинки с подковами?

Рядом кто-то с хрустом давит по туфелькам. Чьи-то каблучки, подобно

швейной машинке, прошивают мне кожу

на лице. Только бы не в глаза!..

Я вспоминаю все. Я начинаю понимать все.

Роботы! Роботы! Роботы!

Как ты, милая, снишься!

«Так как же зовут новорожденную?» –

надрывается тамада.

«Зоя! – ору я. – Зоя!»

А может, ее называют Оза?

1965

Плач по двум нерожденным поэмам

Аминь.

Убил я поэму. Убил, не родивши. К Харонам!

Хороним.

Хороним поэмы. Вход всем посторонним.

Хороним.

На черной вселенной любовниками

отравленными

лежат две поэмы,

как белый бинокль театральный.

Две жизни прижались судьбой половинной –

две самых поэмы моих

соловьиных!

Вы, люди,

вы, звери,

пруды, где они зарождались

в Останкине, –

встаньте.

Вы, липы ночные,

как лапы в ветвях хиромантии, –

встаньте,

дороги, убитые горем,

довольно валяться в асфальте,

как волосы дыбом над городом,

вы встаньте.

Раскройтесь, гробы,

как складные ножи гиганта,

вы встаньте –

Сервантес, Борис Леонидович,

Браманте,

вы б их полюбили, теперь они тоже останки,

встаньте.

И вы, член Президиума Верховного Совета

товарищ Гамзатов,

встаньте,

погибло искусство, незаменимо это,

и это не менее важно,

чем речь

на торжественной дате,

встаньте.

Их гибель – судилище. Мы – арестанты.

Встаньте.

О, как ты хотела, чтоб сын твои шел чисто

и прямо,

встань, мама.

Вы встаньте в Сибири,

в Париже, в глухих

городишках;

мы столько убили

в себе,

не родивши,

встаньте,

Ландау, погибший в косом лаборанте,

встаньте,

Коперник, погибший в Ландау галантном,

встаньте,

вы, девка в джаз-банде,

вы помните школьные банты?

Встаньте.

Геройские мальчики вышли в герои, но в анти,

встаньте

(я не о кастратах – о самоубийцах,

кто саморастратил

святые крупицы),

встаньте.

Погибли поэмы. Друзья мои в радостной панике –

«Вечная память!»

Министр, вы мечтали, чтоб юнгой

в Атлантике плавать»

вечная память,