Чтение онлайн

– Ну, а коль пошел бы с Тарасом я… что тогда бы?

– А что я?.. Значит, Господу так угодно, – смиренно произнесла Серафима.

– Господу?! А может, тебе? – с обидой спросил он. – Может, надоел уж я?

Серафима подняла свои золотистые ресницы, открыла навстречу мужу голубые преданные глаза, И прошептала еле слышно:

– Как же я, раба твоя, могу сердиться или перечить, коль ты захочешь… чего-нибудь?

Его обиду как рукой сняло. С этого-то дня и начал он удивляться покорности и преданности своей жены. Это-то удивление и заставило его вскоре в теплый майский день спросить: «Неужели сделаешь все, что я ни прикажу? А ежели я повелю тебе раздеться донага да пройтись средь бела дня по улице?!»

О том, что Серафима разделась и чуть не вышла на улицу, знал только Демид Меньшиков. Он тоже сидел в избе, в другой комнате, у открытого окна, все слышал и видел, Косте это было, с одной стороны, неприятно, но с другой – и лестно: «Смотри, какая у меня жена, захочу – и веревку из нее совью». И даже спросил у Демида, не сдержавшись: «Видел? То-то…» Демид, по обычаю, промолчал.

Но когда Серафима отрубила себе топором два пальца на правой руке, Меньшиков, позеленев, схватил Костю за грудки.

– Эт-то… это еще что за выход с коленцем? – задохнулся от гнева и неожиданности он, Костя Жуков, и, пытаясь вырваться, заорал: – Убери лапы! Пригрели тебя тут, приютили, бродягу…

– Ах ты… пес вонючий! – поводя круглыми глазами, крикнул Демид. – Неизвестно еще, кого пригрели-приютили. Беситься с жиру начал?! Бабу чуть калекой не сделал! Без нее-то сдох бы, в земле уже десять раз успел бы сгнить. – И повернулся к Серафиме, обматывающей руку чистой тряпкой: – С утра… совет держать будем…

И, повернувшись, вышел со двора.

Костя проводил его испуганным взглядом. Потом повернул бледное лицо к жене:

– Эт-то… что, а?

– Так ведь в жизни как? Я тебе службу служу, а ты ему… должен. В жизни такой уж порядок. А все мы – Богу. Один Бог сам себе хозяин… никому не подвластен.

– Значит, я ему…

Серафима вздохнула:

– И я – ему. Ведь он Филиппов брат. А Филипп так уже велел. И не дай Бог, если… Да если Филька вернется…

Он еще посидел возле стены, помолчал. И вздохнул, как Серафима:

– Ладно. Поглядим еще, что за брат. Годится ли в Меньшиковы. Перевяжи пальцы потуже, кровью изойдешь.

– Ничего, ты не беспокойся. Я в лес схожу, травку одну поищу. Мигом пальцы зарубцуются…

… Утро назавтра было такое яркое, что резало глаза. Солнце, не щадя, заливало безлюдную деревушку влажным, тяжелым зноем. Но влага эта быстро высыхала, уплывала обратно в небо едва заметным парком, и зной становился как бы легче, зато еще жгучее, нестерпимее.

В избе собрались все четверо – Демид Меньшиков, Серафима с перевязанной рукой, Тарас Звягин и он, Костя.

– Продолжаем… военный совет, – сказал Демид.

– Эх! – опять подал голос Тарас – Чего продолжать-то? Продолжать начало можно.

– Начало два года назад было! – строго сказал Демид и вынес из соседней комнаты палку с набалдашником в виде человеческой головы.

– А чего нам эта палка? Ты скажи лучше, где сам Филипп? – ухмыльнулся Тарас.

– Шея зачесалась, что ли? – резко спросил Демид.

– Но… но… – поднялся было Звягин, но тут же осекся под взглядом Демида, потер рукой шею, точно она в самом деле чесалась, и сел на место.

– Вот так… – сказал Демид, отвернулся к окну и помолчал. – А про Филиппа честно вам скажу – не знаю, где он. Ждал вот чуть не год тут у вас – думал, придет. Не пришел… – И снова помолчав: – Но не верю, что сгинул он навек, сложил голову где-то. Все равно придет, найдет нас…

– Давно видел его в последний раз? – спросил Костя.

– Давненько… Расстались мы ночью, когда Марье Вороновой глаза выдавили…

При этих словах Костя вздрогнул и вспомнил почему-то, как Филипп сидел на куче сухого камыша и вырезал острым ножом глазницы в набалдашнике вон той самой палки, лежащей на столе. И подумал невольно: «Не-ет, кажется, Демид не уступит Филиппу».

– Это что за Воронова? – поинтересовался Звягин.

– Долго рассказывать, – нехотя откликнулся Демид. Но, помедлив, подумав, начал все-таки рассказывать…

– … Вот так-то, значит, с Марьей мы, – закончил он. – Я в ту же ночь ушел из деревни, Филипп остался. Еще надо было кое с кем рассчитаться. С Захаркой Большаковым в первую очередь. Есть там такой. Правой рукой у Вороновой был… Договорились мы встретиться с Филиппом в одном укромном месте. Ждал-ждал – не пришел он. Так до сих пор и…

– Ха! – воскликнул Тарас – Тут яснее ясного… Как это угораздило остаться его? Схватили Филиппа за Воронову эту – да к ногтю…

– Схватили, верно, в амбар под замок посадили, – сказал Меньшиков. – Филипп рассчитал – все подозрение за мной уйдет. Ночь просидел Филипп в амбаре, а наутро исчез. Как в воду канул. Замки на амбаре целые, в полу дырка пропилена.

– Да-а… – только и протянул Звягин.

Костя спросил:

– Так и не пробовал следы его поискать?

– Как не пробовал… Чуть ли не год нюхал кругом. Сгинул Филипп, как растаял. Напоследок я решил хоть Захара Большакова, как разваренную курицу, по косточкам разнять…

И снова вздрогнул при этих словах он, Костя Жуков. По телу побежал горячий мороз, а лопатки, все суставы заныли острой, застилающей сознание болью, словно его самого живьем начали раздирать на части. «И раздерет, раздерет, если что… Не зря Серафима ему подчиняется. Эта не каждому-то подчинится… Не зря. А нам уж с Тарасом и сам Бог велел…» И тут же услышал, как Серафима подбежала к нему и, пристроившись рядом на полу, принялась здоровой рукой поглаживать его вздрагивающие колени, насупился, подумал хмуро: «Чего же я ниже Серафимы себя ставлю? Она-то мой сапог лижет в первую очередь».

– Да, решил посчитаться с Захаркой, – продолжал Демид. – Выволок его ночью из дома на снег в одних подштанниках, привязал веревкой к седлу, погнал вдоль дороги… Да сволочь какая-то в ноги коню жердину кинула…

Демид сложил тонкие губы, словно хотел плюнуть. Затем поглядел на Серафиму. И Серафима опустила голову под прищуром Демидовых глаз. «Даже взгляда его не выдерживает», – подумал Костя с жалостью о жене. Но и сам невольно стал рассматривать разлитые на крашеном полу горячие солнечные пятна, когда почувствовал на себе Демидовы глаза. В желтых лучах густо плавала пыль. Но ему, Косте, казалось, что это вовсе не пыль, что это пол тлеет под жгучими лучами солнца, курится уже дымком. Еще секунда-другая – и освещенный квадрат пола вспыхнет огнем…