Чтение онлайн

– Так вот, Устин Акимыч… – начал Меньшиков, вернувшись к столу. – Демид действительно умер где то, пропал бесследно, размолола его история в порошок, ветер разметал по белу свету, время стерло его имя в памяти людей.

– Красиво говоришь. Где так научился?

– Просто занимался самообразованием.

– Вон как! Сейчас-то ты кто?

– Есть такая фамилия немудрящая – Кругляшкин. Вот я и есть Дорофей Кругляшкин.

– Я не про фамилию. Кто ты теперь, чем живешь? Вижу, – Устин кивнул на стол, обильно уставленный закусками, – не сильно бедно живешь.

Демид, как бы раздумывая, говорить или нет, глубоко втянул в рот нижнюю губу, смачно пососал ее. Потом отпил из рюмки, проколол вилкой небольшой соленый огурец и понюхал, целиком засунул в рот и принялся с хрустом жевать.

– Хороший засол, ах хороший! – крякнул Демид. – Не перевелись, видно, в Сибири мастерицы соленья готовить.

И снова пососал нижнюю губу.

«Не растерял, значит, зубы-то, крепкие еще у дьявола», – опять подумал Устин. А вслух проговорил:

– Выходит, не хочешь все прямо сказать?

– Что ты, что ты… Какие могут быть тайны меж нас! – Демид вытер не спеша платком вспотевшее лицо. – Слуга Господень я.

Устин бросил в тарелку кусок курятины, вытер пальцы салфеткой.

– Эт-то ловко ты… Поп, значит! Отец Дорофей?

– Ну, вроде бы…

– Обедни служишь? Проповеди говоришь?

– Случается… – Демид ткнул вилкой еще в один огурец и понес в свою тарелку… Огурец был крепкий, тяжелый, он соскользнул с вилки и упал на скатерть. Демид тотчас проколол его снова насквозь и, придерживая пальцами другой руки, переволок наконец к себе. – Утешаю в горестях, благословляю в радостях.

– Понятно, – усмехнулся Морозов.

На самом деле ему ничего не было понятно. Демид был совсем не похож на священника. Борода, правда, есть, но небольшая, жиденькая. Руки вон жилистые, сильные, под рубахой так и играют мускулы. Состарился, а руки все как у мясоруба. Во всяком случае, у попов таких рук не бывает. И глаза… да и вообще весь он скорей смахивает на мясника, чем на священника. Даже когда был в белой, чуть не до пят, рубахе, в нем не было ничего поповского… А разговор? Разве так говорят попы?

– Врешь ты, однако, – сказал Устин. – Какой из тебя поп?

Демид пожал плечами:

– Попы – они разные бывают. Но какими бы ни были, все угодны Господу, потому что все так или иначе служат ему, ибо все несут народу благую весть о грядущем царстве Божием… Что-то плохо пьешь, давай-ка…

Демид налил себе третью рюмку.

– Погоди-ка! – Морозов хлопнул даже себя по лбу. – Так вон из каких ты попов! Как же это мне сразу не стукнуло? Из баптистов ты, что ли, как Пистимея моя?

– Ну… может быть, – опять неопределенно ответил Демид с усмешечкой. – Какая тебе-то разница? Пей, что ли.

Но Устин отодвинул рюмку.

– Как же ты в наших краях оказался? – спросил он. – Или… не покидал их? Не должно вроде…

– Долго обо всем рассказывать, Устин. До войны в тюрьме пришлось посидеть. Кабы не немцы, вряд ли вышел бы оттуда живым… Да, так вот. Потом… потом в Освенциме был, в Бухенвальде… В общем, много этих лагерей смерти прошел.

Устин поднял голову. Демид скривил губы, пояснил:

– Ты ведь тоже в этой… как ее, Усть-Каменке, что ли? Знаю, знаю…

– Откуда же? – насмешливо промолвил Устин. – Нищие, что ли, доложили, которые к Пистимее все ходят?

– В том ли дело, откуда знаю! Да… а к концу войны перевели меня в Австрию, в концлагерь Маутхаузен. Знаешь о таком?

– Пользовался слухом, – нехотя сказал Устин.

– Ну вот… Это был, пожалуй, самый страшный для людей лагерь. Чего только там не делали…

Демид рассказывал долго – наверное, с полчаса. Рассказывал тихим, доверчивым голосом, словно уговаривал в чем-то малого ребенка.

– Словом, – закончил он, – почти до конца войны я прослужил в этом Маутхаузене. Потом… в общем, еще во многих странах побывал, кроме Германии-то. Но… хватит, пожалуй, обо мне. И так рассказал больше, чем надо бы. Да ведь друг ты мне. Как сам-то живешь?

– Что я, живем… – Устин чертил по столу вилкой. – К нам-то, говорю, зачем пожаловал? Если признают тебя…

– Конечно, в панфары от радости не ударят, как Тараска говорил. Как он там, живой-здоровый? – снова уклонился Демид от вопроса Морозова. – Как Захарка Большаков? Я слышал, собираетесь асфальтировать главную улицу деревни.

И вдруг Устин со злостью отодвинул тарелку и тут же почувствовал, вот-вот перестанет управлять собою, сорвется.

– Так, – выпятил мокрые губы Демид. – Капризный гость. Чем же я тебя ублажить еще могу?

Глаза Демида делались все уже, губы тоньше и тоньше. Эти Демидовы глаза и губы раздражали Устина. Но главное было не в глазах, не в губах. Главное было в голосе Демида, который становился все тише, все ядовитее, все острее, все зловещее.

Устин бросил вилку на стол. Вилка ударилась о рюмку, рюмка упала на пол, раскололась.

Тотчас открылась дверь. Но теперь из нее вышли не те девушки, которые собирали на стол, а пожилая, лет под пятьдесят, женщина. Она молча подобрала осколки, сложила их в фартук и пошла обратно.

– Сестра моя! – окликнул ее Демид, и женщина торопливо обернулась:

– Слушаю, Дорофей Трофимыч.

– Прибери со стола. Кончили мы скудную трапезу. Пошли. – И Демид положил руку на плечо Устина. Рука была крепкая и тяжелая, как камень.

Они прошли через «белую» комнату и оказались в коридоре. Устин думал, что сейчас они выйдут в сенцы, оттуда – во двор. В сенцы они действительно вышли, но очутились опять в каком-то темном коридоре. Затем миновали одну комнату, другую и оказались в третьей. В ней было полно мебели, стояла, поблескивая спинками, никелированная кровать, на потолке висела небольшая электрическая лампочка.

– Ложись, спи, – показал Демид на кровать.

Устин тяжело опустился на стул. Сидел и представлял почему-то, как Демид расхаживает по огороженному колючей проволокой лагерю смерти, как он, пьяный, озверелый, стреляет и стреляет людей в лоб, в затылок, в живот, в сердце, как он загоняет их в газовые камеры, как он, посмеиваясь, вешает какого-то грузного человека, затягивает ему веревочную петлю на шее. «А что стрелять, что вешать, что загонять в газовые камеры? – тупо думал и думал он, – Зря все это, зря, зря…»