Чтение онлайн

Демид стоял рядом, скрестив руки на груди.

– А зачем ты мне все это рассказывал… про лягеря эти смертников? И про свои геройства? – спросил вдруг Устин.

– Так видишь… – задумчиво промолвил Демид. – Грех, конечно, губит много человеческих душ. Но неверие в Христа губит еще больше. И там, где плач и скрежет зубов, оказывается, всегда намного больше тех, которые попадают туда не за нарушение заповедей Моисеевых, а за равнодушие к страданиям и смерти Христа, за грехи наши. Вот что я хотел тебе напомнить. Немцы ведь христиане, христианскую религию отправляют. Вот они и понастроили этих лагерей.

Устин, нахмурив лоб, долго пытался добраться до смысла этих слов.

– А кроме всего, – продолжал Демид, – ты сомневался: не скажу тебе, кто я да где был, утаю что-то. Я тебе ответил – таиться нам с тобой нечего. И без того знаем друг о друге столько, что… для веревочной петли, словом, хватит… Ладно, спи. Утром я приду.

– Пистимея где? – спросил Устин.

– Зачем тебе Пистимея? – усмехнулся Демид. – Постарела уж она, отслужила свое. Если хочешь, я тебе дочь пришлю. Только скажи, на какой вкус – беленькую или черненькую, в летах или помоложе, замужнюю или совсем свеженькую? Хотя ты, помнится, не любитель был…

– Какую дочь?

– Не мою, понятно. Божью. Своих один Микита предлагал.

И, не ожидая ответа, шагнул за порог.

Морозов постоял среди комнаты. Потом разделся, разобрал пышную постель, потушил свет и лег.

Дверь в комнату тихонько раскрылась с каким-то осторожным, несмелым скрипом.

– Кто это? – резко спросил Устин. – Ты, Демид?

– Я… – тихо ответил женский голос – Дочь Зинаида. – И замолкла испуганно.

Устин повернул голову. В темноте он различил какую-то тень, маячившую возле двери.

Морозов вспомнил смешок Демида: «Если хочешь, я тебе дочь пришлю».

Ему вдруг захотелось узнать, чем все это кончится, и он сказал:

– Чего там притихла? Ноги отнялись, что ли?

– Я… я сейчас, сейчас, – жалобно проговорил женский голос.

Тень покачнулась. Устину показалось, что женщина намеревалась скользнуть обратно за дверь, но какая-то сила заставила ее все-таки двинуться к кровати.

Устин хотел было встать, зажечь свет и поглядеть, что это за «дочь» Не из тех ли, что накрывали стол? Но в последнюю секунду решил не делать этого. Его еще больше разожгло любопытство: что же она будет делать дальше?

А женщина неслышно подошла к кровати и остановилась. В комнате было единственное небольшое оконце, звездный свет через это оконце почти не проливался, но Устин все же различил, что женщина была невысокой и, кажется, замотанной не то в шаль, не то в платок.

– Ну а дальше? – спросил Устин, видя, что она не двигается.

– Сейчас, – опять проговорила женщина.

Сбросила шаль. Потом расстегнула не то халат, не то платье. Одежда свалилась с ее плеч на пол, женщина стояла теперь возле кровати в одной нижней рубашке, как в саване. В этот момент Устин догадался – она молода, очень молода, потому что от нее пахло так же, как пахло от Пистимеи много-много лет назад, когда они жили в лесной зауральской деревушке.

Женщина все продолжала стоять возле кровати белым столбом.

– Чего ждешь-то?

Она осторожно приподняла угол одеяла, неслышно легла на краешек кровати и затихла. Несколько минут оба лежали не шевелясь. Устину даже начало казаться, что все это ему, вероятно, приснилось, померещилось.

– Зачем ты пришла? Ведь боишься?

– Чего мне бояться? Богу это угодно…

Неожиданно Устину почудилось, что и этот голос он когда-то где-то слышал.

– Это не ты сейчас на стол подавала нам?

– Нет.

– Черт возьми! Да уж не Зинка ли ты Никулина?! – вскричал Устин, сорвался с кровати, пошел к выключателю.

Женщина догадалась, что он хочет делать, тоже вскочила и, легкая, горячая, повисла на плече Устина.

– Ради Бога, ради Бога… А-а-а-й!

И, словно обваренная электрическим светом, отскочила к стене, присела там на корточки, сжалась, уткнула лицо в самый угол.

– Потушите… Ради Бога, потушите! – со стоном просила она, и худые плечики ее вздрагивали при каждом слове.

Устин Морозов смотрел на нее без всякой жалости, даже со злорадной усмешкой. Затем вернулся к кровати, но не лег, а сел на перину.

– Чего уж теперь тушить? То-то, думаю, голос знакомый…

Зина встрепенулась, вздрогнула и начала приподниматься. Она раскинула руки в стороны и, скользя спиной по стене, выпрямилась, вытянулась в струнку и замерла, как на распятии.

– Здравствуй, значит, Зинаида…

Зина молчала. Вскинув голову с тяжелыми, отливающими при электрическом свете золотом волосами, она остекленевшими глазами смотрела на Устина и в то же время куда-то мимо. Все в ней было живым – и эти золотистые волосы, пылающие огнем щеки, влажные, горячие губы… И только глаза, тусклые, холодные, были безжизненны. Устин тоже молчал.

– Дайте мне… одежду, – тихо попросила Зина. И только теперь Устин заметил, что топчет ногами ее платье.

– Стыдно, что ли, в конце концов стало? – спросил он.

– Чего стыдиться? Я греха не делаю, – не шевеля губами, ответила Зина. – Потому что говорится в Евангелии от Иоанна: «Всякий рожденный от Бога не делает греха…»

– Вон как! Мудр этот ваш пророк или как его там… Ну а ты… узнала, кто я?

Зина помолчала и ответила, все так же глядя куда-то мимо Устина:

– Зачем мне узнавать? Мне сказано было – несчастный брат наш, утешения жаждущий… зовет.

– И ты пришла меня утешить?

– Утешение в Христовой вере обрести лишь можно… – как-то неопределенно ответила Зина.

– Значит, я неверующий, по-твоему, раз… утешения твоего не принял? Чего молчишь? А может, принять?

Зина медленно опустила руки и вместо ответа попросила еще раз, еще тише, чем прежде:

– Дайте мне одежду.

Морозов кинул ей платье. Она поймала его на лету, прижала к животу и тихонько стала передвигаться вдоль стены. Устин с удивлением наблюдал за ней. Добравшись до выключателя, она потушила свет, торопливо оделась. Устин думал, что она уйдет, но девушка стояла и стояла у стены.

– Чего ж ты? Уходи.

– Нельзя мне.

– Почему?

Зина не ответила.

– Деми… Отца Дорофея, что ли, или брата – как по-вашему – боишься ослушаться?

Зина и на это только тяжело вздохнула.

Морозову вдруг очень подозрительными показались слова Зинки об утешении. Он даже наморщил лоб в темноте, силясь вспомнить их. Ага: «Несчастный брат наш, утешения жаждущий…» Жаждущий! Вот оно что! И дальше: «Утешение в Христовой вере обрести лишь можно…» А только что до этого Демид: «Неверие… губит людей…» Та-ак… А я-то, дурень, а я-то, дурень, ломаю башку: зачем-де Пистимея привезла меня сюда?.. А тут вон что… Утешение в вере! Без веры утешения нет, значит! Нет!!"