Чтение онлайн

И Каспийское море, с которым он близко познакомился утром, тоже не произвело на него впечатления. То было по–восточному медлительное море, изнывавшее от духоты и зноя, с сухими песчаными отмелями и с мертвой от бесплодия каменистой землей, на которой стоял Красноводск. Там не было пресной воды; ее приходилось привозить в цистернах и развозить по улицам в бочках.

Но самое пекло было не в городе, а на Красноводском вокзале. Там на путях стояли черные цистерны с нефтью, похожие на расползшихся жуков. Из тендеров раскаленных паровозов на землю лились струи маслянистого кипятка, шпалы отливали лихорадочным малярийным блеском, а инвалидные рукава водокачек пусто ржавели в неизбывной тоске по влаге. На перроне Красноводского вокзала стоял один–единственный цинковый бачок с остатками теплой, болотного вкуса водицы, и к незаметной лужице, которая темнела под ним, то и дело шустро подбегали, чтобы напиться, маленькие ящерицы.

Красноводск стоял на потрескавшихся от старости камнях. Тут уже чувствовался восток. По улицам ходили чернобородые туркмены в меховых шапках и полосатых ватных халатах, сновали молодые женщины в тюбетейках и с медными серьгами, продетыми в ноздри. У глинобитных дувалов стояли сонные ишаки. А когда застучали колеса зеленого вагона, набитого шумным людом — ранеными из госпиталей, новоиспеченными лейтенантами из пехотных училищ с пустыми кирзовыми кобурами, старыми беззубыми туркменами и эвакуированными, Мещеряку из тамбура открылись пустые дали то и дело вздымавшейся горбами сухой глинистой земли. Не верилось, что за этими безрадостными пустынями, за мертвым маревом могут оказаться какие–то города и реки, да что там города и реки — хотя бы колодцы, арыки, кибитки и деревья… Было такое чувство, словно поезд тащится по самому краю земли.

Вагон трясло и покачивало. В нем пахло бараньей шерстью и луком. Люди ели, спали, пили кипяток, за которым приходилось прыгать с пустыми чайниками, когда поезд, подъезжая к станциям, замедлял ход, разговаривали, бранились, пели песни… В этом вагоне Мещеряк впервые услышал песни про темную ночь и удачливого Костю–морячка, который приводил в родную Одессу шаланды, полные кефали. И от этих слов, напомнивших ему и Французский бульвар, и Молдаванку, и Пересыпь, у Мещеряка сжималось сердце.

Поезд шел и шел по пустыне, ненадолго останавливался в Ашхабаде и Мерве, а потом, ровно через сорок восемь часов, устало подполз к одноэтажному каменному вокзалу города Чарджоу. В то время это был второй по величине город Туркмении, областной центр, насчитывавший около шестидесяти тысяч жителей, но Мещеряк знал о нем только то, что он на весь мир славился своими сахарными дынями.

Однако мысли о том, что теперь ему, возможно, удастся вкусить этой золотистой сладости, у него не возникало. Думал он совсем о другом.

На привокзальной площади стояли крепкие, сильные деревья. К одному из них был привязан ишак, который трубно ревел. В нескольких шагах от него стоял старенький «газик».

Но деревья не давали прохлады. Воздух был недвижим и тверд. А когда возникал ветер, налетавший порывами, Мещеряк чувствовал, как его лицо опаляет зной пустыни.

Этот горячий ветер местные жители называли «афганцем». Он поднимал тучи песку, который слепил глаза, набиваясь в уши и в рот.

Площадь пусто и отрешенно белела под прямым слепящим солнцем. Асфальт был мягок и пружинист. В застойном летнем зное по–детски слабо лопотал арычок. Лопотал что–то неразборчивое, восточное. К ишаку подошел краснобородый туркмен с темной морщинистой шеей, вылезавшей из грязного халата. Отвязав ишака, он взобрался на него, свесив почти до земли босые ноги, произнес «к–хе» и уколол ишака концом короткой палки. И странное дело — ишак замолк, присмирел и протрусил мимо Мещеряка.

Тогда Мещеряк шагнул под пыльную тяжесть листвы белых» акаций, оберегавших арычок от солнца. И тут его окликнули:

— Товарищ!..

Через площадь бежал солдат в мягкой ковбойской шляпе и выгоревшей гимнастерке, стянутой брезентовым поясом.

— Разрешите, товарищ…

Следом за солдатом к Мещеряку свободным быстрым шагом подошел поджарый старший лейтенант с узкими глазами. Что случилось? Проверка документов?.. Старшего лейтенанта, надо думать, удивила морская форма. Но когда старший лейтенант, лихо откозыряв, произнес: «Мы за вами…», Мещеряк сообразил, что красноводский майор, устроивший его на поезд, явно перестарался и дал знать в Чарджоу о том, в каком вагоне он едет. Но на перроне, как водится, была толчея, и старший лейтенант с ним разминулся.

К чему такая торжественная встреча?.. Мещеряк неохотно отдал водителю «газика» свой вещмешок, а потом молча пожал сильную руку старшего лейтенанта, назвавшегося Ризаевым.

— Мне поручено…

— Далеко ехать? — спросил Мещерян.

— Зачем далеко? Всего три квартала…

— Тогда, быть может, пройдемся? — спросил Мещеряк, которому хотелось размять ноги.

— Садыков, отвези вещи… Мы пойдем пешком, — распорядился старший лейтенант и пристроился к спокойному шагу Мещеряка.

Они свернули на главную улицу, которая шла параллельно железнодорожному полотну. Улица была застроена невзрачными кирпичными домами. В одном помещалась фотография, в другом военторговская столовая, в третьем — парикмахерская, вход в которую был занавешен марлей от мух. Крашенные известкой стены домов и глиняные заборы, тянувшиеся вдоль улицы, дышали медленным ленивым жаром летнего полдня. На перекрестках через арычки были переброшены пешеходные мостки.

Воздух был сух и редок. Деревья, истомленные духотой, уже так ослабли, что не производили никакого шума, и тишина, в которой они стояли, была такой неподвижной, что Мещеряку казалось, будто он слышит, как сухо потрескивает, лопаясь от жары, их старая темная кора. Людей на улице не было.

— И всегда у вас так жарко? — спросил Мещеряк. Он чувствовал, как на лице дубеет кожа.

— Зачем всегда? Бывает и жарче, — усмехнулся старший лейтенант.

Слова он произносил раздельно и отчетливо. Он выпускал фразы короткими пулеметными очередями.

— Раньше днем никто не работал. Магазины были закрыты. Конторы были закрыты. Работали утром, работали вечером. А днем дома сидели.

— А дома разве не жарко?

— Дома хорошо. Ставни закрыты. Полы хозяйка водой моет. Приятно.

Мещеряк не стал возражать. После лысого (ни деревца, ни кустика) и морщинистого (вся земля в трещинах) Красноводска, этот Чарджоу или Чарджев, как называв свой город Ризаев, выглядел молодым зеленым щеголем: хоть какие ни есть, а деревья, и растет возле арыков несмелая травка, и даже можно выпить стакан газированной воды с сиропом. Вот и старший лейтенант явно гордится своим городом. Он, надо думать, из местных…

— Из Термеза.

Судя по золотой и красной нашивкам, старший лейтенант уже успел побывать на фронте. Ранен он был, как выяснилось, на Кольском полуострове.

— Здесь жарко, гам холодно, — сказал он. — Страна большая. — И поднял руку. — Нам на ту сторону.

Уже знакомый Мещеряку «газик» с брезентовым верхом стоял возле одноэтажного кирпичного домика с часовым у входа. За рулем «газика» скалил в приветливой улыбке жемчужные зубы Садыков. Ковбойская шляпа с обвисшими полями сидела блином на его стриженой макушке.

Часовой посторонился, и они поднялись на крыльцо. Старший лейтенант провел Мещеряка по коридору в чистенькую комнатку с одним окном, забранным густой железной решеткой. Окно выходило на внутреннюю веранду, и в комнатку не заглядывало солнце. Там было прохладно и тихо.