Чтение онлайн

Видя, что Мещеряк колеблется, Шарифиддин–ака опустил пиалу и сказал:

— Один человек, доверив другому тайну, спросил: «Запомнил?» — «Нет, забыл», — ответил друг.

Ризаев тут же перевел его слова, и Мещеряк кивнул.

— Шарифиддин–ака, — произнес он медленно. — Один большой человек как–то заметил, что история всегда повторяется дважды. Только один раз в виде трагедии, а второй — в виде фарса.

— Это был мудрый человек, — кивнул старик.

— Так вот, что бы вы сказали, если бы вдруг в этих местах снова объявился какой–нибудь Алим–хан или Ачил–бек?

— Который переметнулся от англичан к немцам? — не утерпев, спросил Ризаев.

— Вот именно, — подтвердил Мещеряк.

— Что ж, в мире нет такого коня, который бы не продавался, как говорил когда–то Ходжа Насреддин, — уклончиво ответил старик.

— Но вы допускаете такую возможность?

— Это небо, — старик поднял руки, — видело и не такое.

— Что он, по–вашему, должен был бы делать?

— Человек не может обойтись без других людей, а Шакал ищет себе подобных, — ответил старик.

— Понимаю… Вы хотели этим сказать, что шакал не может стать человеком, так?..

— У великого Саади сказано: «Что б ни делал, злой Человек не способен на благие чувства. Что б ни делал волк, ему вовек не постичь скорняжного искусства».

— У нас есть пословица: «Сказал бы словечко, да волк недалечко», — произнес Мещеряк.

Шарифиддин–ака кивнул, давая понять, что целиком одобряет сказанное. До него, очевидно, уже дошли слухи о том, что Ачил–бек снова объявился в этих местах.

— Есть и другая пословица: «Сколько волка ни корми, он в лес смотрит».

— Верно, — старик снова кивнул. — Это и к людям относится. — И снова чуть нараспев процитировал Саади: — «Добру учить глупца и подлеца напрасное старанье. Свечой светить над головой слепца — напрасное старанье!..»

Ризаев перевел.

На легкой веранде, подпертой тоненькими точеными колонками (позднее Мещеряк узнал, что такие веранды называются айванами) появилась хозяйка дома. Спустившись во двор, она захлопотала возле мангала, на котором стоял чайник, подбрасывая в огонь ветки саксаула. Под окнами блестела листва райхона. Ветви карагача были сильными, узловатыми.

Шарифиддин–ака сидел с полузакрытыми глазами и, как показалось Мещеряку, раскачивался в такт своим мыслям.

Помнит ли он Ачил–бека?.. Шарифиддин–ака вместо ответа отвернул рукав своего халата, под которым темнел рубец. Чувствовалось, что ему не хочется вспоминать прошлое.

— Его надо искать там, откуда он родом, — сказал он.

Мещеряку хотелось спросить, нет ли у Ачил–бека каких–нибудь особых примет. Но прежде, чем он отважился задать вопрос, старик сам сказал:

— Плохой человек, волк. И глаза у него волчьи, и повадки… Он очень страдал из–за того, что ростом не вышел. Карлики ненавидят великанов. И джигиты отвечали ему тем же. Но боялись его. Лучше повстречаться с тигром, чем с Ачил–беком. На базарах о нем разное говорят.

На базарах?.. Мещеряк посмотрел на Ризаева и подумал, что тому, пожалуй, придется походить по базарам, потолкаться среди людей. Сам он, к сожалению, был лишен этой возможности. Что толку от базара, если не знаешь языка? Видать, напрасно поручили ему это дело. Надо было поручить его кому–нибудь из местных…

Но вслух он произнес другое.

— У нас еще говорят: «Не так страшен черт, как его малюют». Я хочу сказать, что умный человек всегда может заставить глупца бесплатно тащить мешки с тыквами. Я вычитал это из книги о Ходже Насреддине. В поезде. Одолжил у случайного попутчика.

— О, в таком случае вы уже постигли одну из главных премудростей Востока, — оживился старик, и глаза его стали хитрыми.

— Ту, которая включает в себя весь коран?..

— Вместе с шариатом, книгой тариката и всеми другими книгами, — подхватил старик.

И они оба улыбнулись как школьники, изъясняющиеся на условном языке, непонятном для посторонних. Только в стране Детства понимают значение таких искусственных слов, как «эне», «бене», «раба», и только люди, не утратившие с годами молодого удивления и восторга перед святым таинством языка, так хорошо понимают друг друга.

На ковре пусто белели пиалы. Старик явно устал — его глаза отяжелели. И Мещеряк подумал, что пора уходить. Он посмотрел на Ризаева и поднялся.

— Спасибо вам, Шарифиддин–ака…

Что пожелать гостю? Разумеется, удачи. Старик прочел стихи султана Бабура:

Желанной цели должен ты добиться, человек.

Иль ничего пускай тебе не снится, человек…

Потом он сказал, что если Мещеряк интересуется историей, то он может дать ему одну редкостную книгу, и повел гостей в дом.

В большой прохладной комнате без мебели, устланной коврами, было несколько глубоких ниш, украшенных белыми лепными решетками. В этих нишах стояли книги.

Достав одну из них, старик бережно перелистал ее и, захлопнув, протянул Мещеряку. То была русская книга, изданная еще в прошлом веке.

«Газик» стоял у калитки. Садыков их уже заждался и сладко посапывал за рулем. Его ковбойская шляпа лежала рядом, на переднем сидении. Она была полна персиков.

— Почем кило? — не удержавшись, спросил Мещеряк, и старший лейтенант Ризаев машинально перевел его вопрос на узбекский: — Ничь пуль бир кило? — Сам он, начисто лишенный юмора, никогда не задал бы такого вопроса.

Садыков вздрогнул.

«Газик» заскакал по булыжнику и, прежде чем Мещеряк успел опомниться, остановился возле кирпичного дома с часовым у входа. Тут Мещеряк решил отпустить Садыкова: сегодня машина ему уже не понадобится.

Остаток дня он провел в отведенном ему кабинете, вчитываясь в старинный фолиант. В нем, кроме всего прочего, содержались выдержки из рассказа о путешествии в далекие страны некоего Ахмеда Ибн–Фадлана–ибн–ал–Аббаса–ибн–Рашида–ибн–Хаммада, совершенного им самим чуть ли не тысячу лет тому назад.

Ибн–Фадлан так рассказывал о своем посещении Хорезма:

«И мы увидели такую страну, что думали: не иначе как врата Замхарира [7] открылись из нее для нас. Снег в ней падает не иначе как с порывистым сильным ветром…

Базар и улицы, право же, пустеют до такой степени, что человек обходит большую часть улиц и базаров и не находит никого, и не встречается ему ни один человек. Не раз выходил я из бани и когда входил в дом, то смотрел на свою бороду, а она — сплошной кусок снега, так что я, бывало, оттаивал ее у огня».