Чтение онлайн

Борис Маковер прервал молитву:

— Мир вам, ребе!

Ребе медленно протянул маленькую руку:

— Мир вам, реб Борух Маковер!

— Как вы себя чувствуете, ребе? Уже время читать предвечернюю молитву.

— Где же Двойреле? Надо зажигать свечи.

Ребе разговаривал как-то неуверенно, словно человек, который только что пробудился от сна. Сразу же на пороге появилась Двойреле.

— Почему ты не зажигаешь свечи в подсвечнике? — спросил ребе.

— Сейчас, папа, я уже иду за спичками…

Двойра вышла из комнаты, потом вернулась и зажгла свечи. После этого она снова вышла. Борис Маковер произнес:

— Боюсь, что на минху не будет миньяна.

Ребе махнул рукой:

— Что ж, молитесь без миньяна…

Борису Маковеру приготовили праздничную трапезу в гостинице, но ребе пригласил его и Фриду Тамар к себе на первую трапезу Новолетия. Кроме гостей присутствовали только ребе и Двойреле. Все шло как полагается. Стол был накрыт. В подсвечниках горели свечи. Ребе и Борис Маковер произнесли кидуш, выполнив тем самым заповедь и за себя самих, и за женщин. Ели халу с медом, яблоки с медом, голову карпа, морковь, но ребе едва попробовал все эти кушанья. Было отчетливо видно, что ему трудно проглотить даже маленький кусочек халы. Они долго сидели за столом молча. Борис Маковер — рядом с ребе, женщины — в конце стола. Ребе поминутно клал руку себе на лоб, проводил ей по лицу, по бороде. В Новолетие не поют праздничных песнопений. Ребе что-то бурчал себе под нос — какую-то мелодию и одновременно не мелодию, полустон-полулепет, похожий на лепетание ребенка, который только учится разговаривать, или же старика, который все уже сказал. Борис Маковер прислушивался к каждому звуку. Он узнавал в этом бормотании фрагменты давно забытых мелодий. Все смешалось здесь: кусочек «Кол мекадеш швии», [393] отрывок из «Бней гейхала», [394] мелодия из «Ярети би-фцоти» [395] и просто такие звуки, которые произносили без слов. Ему казалось, что ребе хочет сказать: «Ну и что? Всё? Отжил свое? Так что же, Отец наш небесный, я здесь исправил? Зачем-то, наверное, я все-таки был нужен на этом свете. Но зачем? И куда я сейчас ухожу? И кого я здесь оставляю? И что будет с евреями? Сколько гитлеров Владыка мира еще нашлет на них? Ну а сами они? Ведь они становятся хуже, а не лучше. Так что же будет в результате? Ай-ай, худо дело… И становится все хуже с каждым мгновением!..» Борис Маковер сидел и молчал. Из уст ребе не выходило ни единого слова, но Борис Маковер все понимал, как будто на него вдруг снизошел дух святой. Через какое-то время он прикрыл глаза. Вдруг вздохи и стоны ребе превратились в слова. Ребе произнес на иврите слова из Торы:

— «И за грехи наши были изгнаны мы из страны нашей…» [396]

И продолжил на идише:

— Когда душа чиста, она не видит изъяна в приземленности, в материальности. На высоких уровнях земля и небо — это одно и то же. Для настоящего праведника камень так же хорош, как и святая книга. Нет разницы между плодом и благословением на плод. Если Господь — во всяком месте, то и всякое место — Господь. Праотцу Аврааму не надо было карабкаться на небо. Для него небо было на земле. Он даже угощал едой ангелов, ибо все духовно: шатер, солнце, бык, пыль на ногах.

«И явился Господь Аврааму в дубраве Мамре», [397] — снова на иврите процитировал ребе и снова перешел на простой еврейский язык:

— В деревьях Господь, да будет благословенно Имя Его, показался Аврааму. Но все это — покуда человек непорочен. Однако как только начинается падение уровня, начинает казаться, что земля — это материальность. Нечестивец во всем видит грубость, греховность, нечестивость, потому что видит себя самого.

«И за грехи наши», — продолжил ребе на иврите и тут же перевел эти слова на идиш и истолковал их:

— За грехи наши были мы изгнаны из нашей земли…

И снова по-древнееврейски:

— «И удалены были мы из страны нашей…» [398] — И снова перевод с толкованием: — «И не можем мы исполнять свои обязанности…» [399] И потому не может человек исполнить свой долг. Даже если он не хочет исполнить свой долг. Потому что все кажется ему мелким, убогим, темным. А ему бы хотелось летать в небе. Но каково же лекарство?

«В доме, который Ты избрал…» Человек должен понять, что Господь, да будет благословенно Имя Его, выбрал для него эту страну…

«В доме великом и святом, который назван Именем Твоим…» Земля эта — комната в большом доме, во дворце Всевышнего… То, что Владыка мира может сделать наверху, Он может сделать и внизу.

«Из-за руки, обрушившейся на Храм Твой…» Рука Его способна дотянуться от престола Его до Нью-Йорка… или даже до могилы… Таково толкование: «Жаждет Тебя душа моя, стремится к Тебе плоть моя…» [400] Иногда кажется, что душа тянется к небу, но нет, это стремится плоть моя. Жажда, стремление берется от тела, от материальности…

Вдруг ребе замолчал. Он положил голову на спинку своего стула. Глаза Бориса Маковера наполнились слезами. Сквозь слезы все выглядело затуманенным, расплывающимся, неясным: свечи в подсвечниках, посуда на столе, лицо Фриды Тамар. Двойреле поднялась и пошла на кухню. Борис Маковер вытер лицо платком. Он распознал по виду Фриды Гамар, что она понимает слова ребе. Глаза ее расширились, а щеки разрумянились, как у девушки на выданье…

На следующий вечер Новолетия Борис Маковер снова сидел за столом в доме ребе и ребе снова говорил слова Горы. Отчетливо ощущалось, что с каждым часом, с каждой минутой силы оставляют ребе. Голос его слабел. Ему, видимо, становилось все труднее глотать. Обычно ребе сам вел утреннюю молитву, но теперь у него не было сил стоять перед амвоном. Ему пришлось подставить стул. Голос его был таким тихим, что даже те, кто стоял рядом с ним, едва могли его расслышать. Казалось, ребе уже пребывает в ином мире и то, что все-таки слышно, — это не голос, а эхо. Борис Маковер помогал ребе выводить праздничные мелодии и даже переворачивал за него страницы молитвенника…

Борис Маковер стоял рядом с ребе, и перед его глазами проплывала вся его жизнь: то время, когда он был еще маленьким мальчиком и учился в хедере, его детские игры, субботы, праздники. Он вспоминал, как его экзаменовали на знание недельных разделов Торы и как отмечали его бар мицву… [401] К четырнадцати годам он отправился в Гер учиться в ешиве. Там он встретил Шлоймеле, нынешнего доктора Соломона Марголина. Они вместе ходили есть в дома местных жителей, вместе ночевали в синагоге… [402] Потом Шлоймеле стал приносить всякие светские книжки, газеты, и оба они испортились. Шлоймеле уехал в Берлин учиться, а он, Борух, стал торговцем, женился на девушке из богатой семьи. Потом болезнь жены, ее смерть, годы, проведенные в Берлине, а затем — приход Гитлера к власти, бегство во Францию, в Марокко, добывание визы, переезд на Кубу, а позже — в США. Ну и все эти неприятности с Анной, с ее браками… С минуту Борису Маковеру казалось, что все это произошло лишь вчера. Потом он осознал — все это страшно далеко, как будто ему не слегка за шестьдесят, а он уже глубокий старик, второй Мафусаил. В годы, проведенные в Берлине, он забыл Бога. Он соблюдал законы еврейства, но толком не задумывался о подобных вещах. Он целиком погрузился в торговые дела, во всякие энциклопедии и тому подобные книги, которыми его снабжал доктор Гальперин. Он стал меценатом, общинным деятелем, скупщиком антиквариата, искателем почета. Ему пришлось переехать в Нью-Йорк и пройти все то, что он прошел, чтобы снова приблизиться к еврейству, к цадику. Именно здесь Господь даровал ему подходящую пару, а может быть, и сына… Но кто знает, не слишком ли это поздно? У него самого тоже нет уже прежних сил. Ему становится все труднее держаться на ногах…

Борис Маковер читал молитвы, пел и удивлялся: почему у этих слов такой вкус? Ведь молитвы — всего лишь проявление этого света, материального мира. Но они пьянят больше, чем вино, они слаще марципанов. Они укрепляют сердце, как лекарство. Каждое высказывание полно мудрости, полно доброты и попадает сразу же прямо в точку…

«Ну а где сейчас Анна? Что она делает на Новолетие? Знает ли она хотя бы, что сегодня праздник? А что, если безбожники, не дай Бог, правы? — пронеслась неуместная мысль в голове Бориса Маковера. — По их мнению, ничего нет: ни Бога, ни ангелов, ни души, ни того света… Нет ничего, кроме атомов, электричества, слепых сил. Люди рождаются ни для чего и ни для чего умирают. Человек ничтожнее пылинки. Если тебя убивают, то ты мертв, а если ты жив, то ползаешь себе помаленьку… Убийца как человек ничуть не хуже своей жертвы. Все его надежды сконцентрированы на том, чтобы сюда заявился какой-нибудь Сталин или какой-нибудь другой мерзавец… Чтобы прожить свои немногие годы, творя зло, а потом сдохнуть, как собаке… Но может ли это быть правдой? Нет, не может! Откуда же все-таки взялись солнце, луна, звезды, живые существа? Само по себе ничего не появляется. Обязательно должна быть какая-то высшая мудрость. А там, где есть мудрость, обязательно должно быть и милосердие!.. Настоящая мудрость обязательно должна быть доброй!..»

Ребе начал произносить «Ла-эль орех дин», [403] и Борис Маковер, присоединившись к нему, закричал так громко, что его можно было услышать по всей Клаймер-стрит:

В ночь Судного дня Яша Котик устроил в своем доме «парти». Он не слыхал о том, что евреи устраивали в Америке балы в канун Судного дня уже много лет назад. Ему казалось, что он делает нечто новое. Анна сначала не хотела приходить на «парти». Во-первых, потому, что это был Судный день. Во-вторых, потому, что все это происходило в квартире, где она жила со Станиславом Лурье. В-третьих, потому, что «парти» помогала организовывать Юстина Кон, любовница Яши Котика. Анна поклялась, что не пойдет на «парти», но Яша Котик переубедил ее. Что такое Судный день для неверующего? Такая же ночь, как все остальные ночи. И какая разница, где проходит «парти»? Станислав Лурье мертв, а мертвые не знают, что делают живые. Мертвый человек значит не более мертвого индюка. Что же касается Юстины Кон, то Яша Котик дал Анне честное слово, что между ним и нею ничего нет. Просто раз он один, ему нужен кто-то, кто бы ему помог. Эта Юстина Кон бедна, бесталанна, совершенно ненужная женщина, но он может воспользоваться ее помощью. Как только Анна выйдет за него замуж, он пошлет Юстину Кон ко всем чертям. Анна знала, что Яша Котик врет. Он был насквозь лгуном. Однако у Анны были свои расчеты. Он зарабатывает несколько тысяч долларов в неделю. У него есть контракты в Голливуде. Анна знала, что Яша Котик не скуп. Он обещал отдавать ей все свои заработки. Она купит на эти деньги магазин или какую-то другую недвижимость на имя их обоих. За несколько лет она сможет заработать рядом с ним целое состояние. Теперь, когда ее отец потерял часть своего состояния и собирается завести других детей, она просто вынуждена делать деньги. Пусть у нее только будет первая своя сотня тысяч долларов. Остальное само придет. А если ее совместная жизнь с Яшей Котиком не сложится, ему придется составлять с ней договор о разделе имущества. Нью-Йорк — это не Берлин. Здесь не позволят обидеть женщину…

Кроме всего прочего, с Яшей Котиком будет уютно. Все его уже знают на Бродвее, и он всех знает. О нем пишут в газетах. Он, как и Анна, любит ездить поздней ночью из одного ночного клуба в другой. Он умеет пить. Он умеет болтать. Он умеет рассказывать анекдоты так, что все со смеха лопаются. При всем его цинизме у него есть подход к женщине. Грейн при всей его светскости — слегка хасид. Он терпеть не мог современную жизнь, современного человека. Он все смешивал с грязью. У Яши Котика — на свой манер — позитивный взгляд на вещи. Сам он человек распущенный, но, по крайней мере, не требует от женщины, чтобы она была святой. Он не бледнеет, когда она рассказывает ему о своем романе в Касабланке. Анна получила письмо из Милана, в котором говорилось, что Чезаре, тот итальянский паренек, с которым она встретилась в Марокко, приезжает в Нью-Йорк, и Яша Котик сразу же предложил пригласить его на ужин, поехать с ним в какой-нибудь ночной клуб. Он даже упрекнул Анну в том, что она такая недоступная для его друзей. Нет ничего страшного, если мужчина целует женщину. Он ничего при этом у нее не откусывает… Даже если женщина переспит к кем-то, это не трагедия, если речь не идет о серьезном любовном романе.