Чтение онлайн

— Я приехал со всего мира. Все страны сговорились превратить Яшу Котика в пепел, а Яша Котик решил для себя, что он хочет жить… Зачем Яше Котику жить? Вот чтобы посмотреть на Анну и на вас тоже. На том свете тоже присматривают за Яшей Котиком. Там его хотят угробить. А к чему такая спешка? В Голливуде слышали обо мне и хотят заиметь меня там в качестве звезды. Я сыграл в России в одном фильме, и его привезли в Америку. Я в России торговал мылом на черном рынке, а здесь обо мне писали рецензии. У меня тут есть кузина, и она вырезала и собирала все эти рецензии. В Америке Яша Котик тоже важный человек. Вы курите?

— Извините меня, но я должна пока уложить свои вещи, — сказала Анна, испуганно и смущенно глядя на двух мужчин.

— Ну и укладывай, — ответил ей Станислав Лурье. — А вы присаживайтесь, вот сюда, — сказал он Яше Котику, указывая на стул. — Если у вас еще сохранилось чувство юмора, то это хорошо. А где вы побывали в России?

— А где я не побывал? Я изъездил все сталинское государство вдоль и поперек. В тюрьме я тоже сидел, но не за политику, а за торговлю на черном рынке. Там всем приходится торговать на черном рынке. Я разъезжал с труппой, и в «Правде» писали про меня статьи. Но еды не хватало, и как только я приезжал в какой-нибудь город, то сразу же отправлялся что-нибудь продать. Тут расклеивали афиши с моими портретами, а там я, знаменитый артист, стоял с протянутой рукой и продавал кусок мыла, или майку, или что угодно другое, что подвернется. У меня была там баба, но она ушла с другим. Она оставила у меня свою ночную рубашку, и я сразу же пошел на рынок, чтобы ее продать. Стою я, а тут она идет со своим новым любовником. Показываю я ей ночную рубашку и говорю: «Купите, гражданочка, красивое бальное платье». Вот это социалистическое отечество. Приезжаю я в один город с моей труппой, а ночевать негде. Лежим мы все ночью на сцене, а укрываемся декорациями. Приходилось мне и ночевать на улице зимой. Во время войны была нехватка во всем. Только вшей было больше, чем предусматривалось пятилетним планом…

Анна закусила губу.

— Говоришь, как по писаному!

— Я говорю правду, а правда смешна. Поэтому я комедиант. А что между вами произошло? Почему она пакует свои шмотки?

Станислав Лурье поморщился:

— Каждую пару лет она меняет мужей. Это у нее такой принцип.

— Прошу вас обоих, не разговаривайте обо мне. Если хотите поговорить обо мне, то я лучше уйду. Вещи заберу в другой раз.

— А что я говорю? Упаковывай, что можешь, потому что тут все разворуют. Я за это не несу ответственности.

— Здесь тоже воруют? — спросил Яша Котик. — У нас воруют все. Все воруют, кроме товарища Сталина, потому что он — бог, а богу незачем воровать. Он может просто взять, что захочет. В России я был и торговцем тоже и вел бухгалтерию. У нас все надо записывать. Но на чем записывать, если нет бумаги? Я вел бухгалтерию на стихах Маяковского. Он писал короткими строками, и остаются широкие пустые поля. Мне приходилось немножко воровать, иначе я бы сдох от голода. Я потом вырезал пару страничек и выбросил. Контролер приходит проверять мои счета, а он как раз знал стихи Маяковского наизусть. «Эй, гражданин, — говорит он, — что-то тут не сходится в твоей бухгалтерии». Тогда я решил вести бухгалтерию на стихах Демьяна Бедного…

— Ты лжешь, — вмешалась Анна.

— Никакой лжи. Зачем врать, когда тамошняя жизнь каждый день подкидывает тебе такие вещи, каких не придумает никакой лжец? Вот я приведу вам пример. У меня там был друг, еврейский писатель. В России я сблизился с еврейскими писателями. Он не умел писать, ну это не беда. Все, что требуется, это восхвалять Сталина. Один раз мы разговаривали, и он сказал: «Ой, как мне тут все надоело! Я бы полжизни отдал, лишь бы уехать отсюда…» Как только он это сказал, я подумал: «Ага, мне придется пойти в НКВД. Если я на него не донесу, он может на меня донести, что я слышал контрреволюционные разговоры и промолчал». Никогда нельзя знать. Может быть, он меня провоцирует? Посмотрел я на него с таким выражением — мол, ну и что это тебе дало? Пожимаем мы друг другу руки и сразу же оба идем в НКВД. Подхожу я к двери и вижу, что мой болтун уже здесь. Он шел по другой улице. Прождали мы там полдня, а потом донесли друг на друга и пошли домой вместе…

— Как же это получилось, что его отпустили домой?

— Это значит, что он меня испытывал… Раз он пришел и все рассказал, то, значит, все в порядке…

Станислав Лурье почесал лоб:

— Да, очень милая страна. Но если вы едете в Голливуд, то я вам советую не рассказывать там всех этих историй. Весь Голливуд красный. Писатели тут тоже на три четверти красные. Тут, если вы скажете дурное слово о стране Сталина, на вас устроят бойкот.

— И здесь тоже?

— И здесь тоже.

— Хорошо, что вы мне это сказали. Ну так я поверну дышло. Я им скажу, что рабочие там ходят в золоте. Это действительно, как говаривала моя бабушка, «мир лжи»… На том свете тоже, наверное, придется врать.

— Что там на том свете, это мы увидим, — ответил Станислав Лурье.

— Я уже был на том свете, — сказал Яша Котик Станиславу Лурье и одновременно никому. — Во время войны я заболел сыпным тифом. У меня была температура сорок три градуса. Потом она резко упала до тридцати четырех. Я лежал в летаргии. В больнице не хватало кроватей, и меня положили в коридоре на соломе. Медсестры переступали через нас. Думали, что я уже умер, и санитары хотели унести меня в мертвецкую, но я вдруг открыл глаза. И что я увидел? Пару женских панталон. Вот так я вернулся с того света на этот… Ну а ты, Анна, зачем занимаешься ерундой? Раз уж ты вышла замуж за порядочного человека и у тебя такая шикарная квартира в Нью-Йорке, зачем ты снова пакуешь свои вещи? В России, когда люди расходятся, они остаются жить в той же самой квартире. Она берет себе другого мужа, а он себе — другую жену. Обе жены приходят поздно вечером с работы и обе возятся с кастрюлями на одной кухне: моя кастрюля, твоя кастрюля, мой муж, твой муж… Я это говорю в том смысле, мол, куда ты идешь со своими пожитками?

— Она идет к мужу, торгующему акциями на Уолл-стрит, — ответил Станислав Лурье, — она стала американкой. Здесь существует одна любовь: любовь к доллару.

Анна хотела ответить, но Яша Котик ее перебил:

— Уолл-стрит, говорите? Я представлял себе это совсем иначе. В России говорят, что все беды происходят оттуда. Когда у женщины происходит выкидыш, виноват Уолл-стрит. А тут я вижу узкую улочку, как в римском гетто. Не больше. От подвалов и до чердаков эта улочка набита деньгами. На корабле я плыл вместе с одним евреем из Нью-Рошели. Это такой городок неподалеку от Нью-Йорка. Он принялся мне излагать свою биографию: у него есть сын и дочь. Сыном он доволен, а дочерью недоволен. «Почему, — спрашиваю я, — вы недовольны своей дочерью?» — «Потому что она вышла замуж за rabbi», [210] — отвечает он. Я ему говорю: «Ну, значит, вам обеспечено место в раю, а еще вам дадут хвост Левиафана». [211] — «Это хорошо для Европы, но не для Америки», — говорит он мне и добавляет, что он mason. [212] Я ему говорю: «Что такое mason?» А он мне говорит: «Вы не знаете, что такое mason? Masons таскали камни при строительстве Храма». А я ему говорю: «Ну и для какого храма вы таскаете камни?» А он отвечает: «Вы еще совсем зеленый. Это хорошо для бизнеса. Вот, — говорит он, — я потратил пятьдесят тысяч долларов на страховку для моей жены. И зачем мне это надо? Она старая кляча, но мне это надо для бизнеса…»

Анна пожала плечами:

— Какое отношение это имеет к нам?

— Что? Я уже забыл. У меня появилось новое обыкновение: я начинаю о чем-то говорить и забываю, к чему я вел. Да, какой смысл бегать от одного мужчины к другому? Я сам когда-то думал, что каждая женщина чем-то отличается. Теперь я знаю, что все они одинаковые. Теперь я смог бы быть верным мужем, но никому не нужна моя верность.

— В Голливуде уж какая-нибудь отыщется, — сказала Анна.

— Погоди, дай-ка я тебе помогу закрыть чемодан. В Голливуде они хотят дать мне роль русского, но по-русски я разговариваю не как настоящий русский, а как какой-нибудь турок. Говорю прямо: меня не интересуют голливудские шлюхи. Все, что мне надо сейчас, это бабенка, которая будет штопать мне носки. Скажите мне, пане Лурье, она умеет штопать носки?

— Во-первых, она не умеет, а во-вторых, она не хочет. Она сама стала голливудской примадонной.

— В России женщины выучились жить. Лежит она с тобой в постели и выспрашивает у тебя на предмет правого или левого уклонизма. Утром встает такая бабенка, целует тебя в губы и идет прямо в НКВД подавать по поводу тебя отчет. Если на протяжении дня тебя не оприходовали, как в песенке про козлика, [213] то вечером она снова приходит к тебе и говорит: «Голубчик, у меня был трудный день. Ох, как я набегалась!.. У меня ноги болят…» И она целуется с тобой так сладко, что ты весь таешь. Потом, уже в постели, она спрашивает: «Что ты скажешь, голубчик, по поводу последней речи товарища Сталина?» А ты ее обнимаешь и отвечаешь ей: «С тех пор как начали произноситься речи, подобной речи еще не бывало! Она светла, как солнце! Она сладка, как мед! Она — яд для капиталистов! Она попадает прямо в яблочко! Завтра, куколка моя, ты сможешь дать отдохнуть своим ножкам, а сейчас подставляй губки!..»

Анна покраснела:

— Ты остался таким же, как и был, тем же самым.

— Нет, дорогая, не тем же самым. Российская действительность обогнала Яшу Котика, намного обогнала!..

Миссис Кларк стояла около зубоврачебного кресла и занималась приведением зубов пациента в порядок. Пациент, православный священник, морщился от боли, но необходимо было убрать гниль. Миссис Кларк работала по этой специальности уже давно, но копание в зубах ближнего до сих пор приводило ее в ужас. Пока сама Генриетта Кларк потеряла все зубы, она достаточно намучилась. Она хорошо знала, что такое зубная боль при обнаженном нерве. Но что можно поделать? Человек должен страдать. Если он избегает мелких страданий, ему приходится брать на себя крупные. Она посверлила и прекратила, посверлила и снова прекратила. Священник, крупный толстый мужчина с длинными волосами, каждый раз при этом издавал мучительный стон, глухо, как из бочки. Удивительно, думала миссис Кларк. Ее отец занимался убоем скота в Буковине, а она, Хая-Сора, или Генриетта, сверлит зубы православному попу на Пятьдесят седьмой улице в Нью-Йорке. «По крайней мере, я помогаю людям, а не режу их. Хотя никого нельзя резать, ни людей, ни животных. Душа (а в теософских книгах тоже есть слово „душа“) сразу же отыскивает себе другое тело, другое одеяние. Да, но зачем я взялась за это дело? Действительно ли я занимаюсь этим из добрых побуждений? Или я при этом все же испытываю какое-то удовольствие? Жалость ли это? Любовь ли это? А не испортит ли эта девица когда-нибудь все? Она ведь может меня выдать. Меня могут даже арестовать. Такая и на шантаж решится, если захочет. И все же одно удовлетворение у меня есть: я спасу жизнь, не одну жизнь, а две. Разве не так? Поскольку люди не хотят видеть правды, надо им показать ее отражение. Когда мальчишка не хотел учить в хедере алфавит, то помощник учителя подбрасывал ему пряник, а говорили, что это ангел его с неба сбросил… Можно ли назвать это жульничеством? Те евреи верили и в Тору, и в ангелов. Но глупым детям надо бросать пряники».