Чтение онлайн

И вновь перед ним потянулись казавшиеся уже бесконечными кривые улочки города, магазины, бары, кафе с как на подбор постными лицами продавцов, барменов и официантов, не желающих вступать в праздные разговоры.

К вечеру в желудке Гюнтера булькало, взбиваясь коктейлем, кружек пять пива, два эклера, порция мороженого, три сосиски и один омлет. Лацкан пиджака украсился двумя значками с видами Таунда, а карманы стали оттопыриваться от сувениров и мелких покупок; набора открыток, лайковых перчаток, курительной трубки, медальона от сглаза с изображением какой-то варварской рожи, пакетика булавок, пакетика корицы, трёх носовых платков, пары носков, кассеты антиникотиновых фильтров и даже метрового рулончика кружева и пачки презервативов.

Уже смеркалось, когда он остановился перед витриной аптеки. Трафарет на дверях оповещал, что аптекарь Гонпалек принимает круглосуточно, но ниже висела табличка "закрыто", а сами двери были заклеены бумажной полоской с чернильной расплывшейся печатью. Гюнтер перечитал трафарет два раза, прежде чем уяснил смысл написанного, и, поняв, до какой степени отупения дошёл, решил, что на сегодня пора закругляться.

Рассеянным взглядом он окинул окружавшие его дома и повернулся, чтобы уйти. Но так и не сделал шага. Как ни заторможено было сознание, оно зацепилось за что-то такое, что заставило остаться на месте. Он прикрыл глаза и постарался понять, за что зацепился взгляд. Но память ничего не подсказывала, и тогда он снова посмотрел вдоль улицы.

В глубине улицы сгущался полумрак, словно пряча что-то, но сознание подсказывало, что зацепка находится где-то ближе, рядом. И связана она не с темнотой, а со светом. Взгляд скользнул по редким освещенным окнам н остановился на мягко светившейся сквозь шторы витрине магазинчика напротив. Тенью на стекле лежала надпись: "Кондитерские изделия фру Брунхильд".

Словно щёлкнул слайд-проектор, сменив туманный некачественный позитив витрины на чёткий и ясный. Усталость и заторможенность исчезли. Несомненно, это была другая Фру Брунхильд - трудно предположить, что она в одном лице совмещает обязанности сиделки в госпитале святого Доменика и хозяйки магазина кондитерских изделии. Хорошо бы, чтоб обе фру Брунхильд оказались родственницами, а не просто однофамилицами - даже в столь маленьком городке такое может случиться.

Гюнтер снял уже не нужные солнцезащитные очки и направился в кондитерскую. Во всяком случае, как решил он лишний эклер ничего нового к смеси в желудке не добавит, Открыл дверь, и над головой привычно звякнул колокольчик. Честное слово, если бы ему поручили создать герб города Таунда, он обязательно изобразил бы на нём дверной колокольчик.

В кондитерской стоял густой тёплый запах свежей сдобы, и от этого казалось, что стены заведения облицованы не тёмным деревом, а плитами шоколада. С первого взгляда могло показаться, что кондитерская процветает - оформление в стиле ретро требовало солидного капитала. Но свисающая с давно не белёного потолка старомодная люстра с пыльными стеклянными подвесками говорила о том, что последний раз стены обшивались как минимум лет пятьдесят назад, и только благодаря вернувшейся моде кондитерская выглядит столь солидно. У витрины стояли три столика для посетителей, а через всё помещение протянулась стойка, загромождённая вазочками с пирожными, конфетами и шоколадом, над которыми, блестя никелем и хромом, возвышались агрегат для приготовления мороженого, большой миксер, сублимационная кофеварка и даже русский самовар. Что больше всего удивляло Гюнтера в заведениях Таунда, так это отсутствие музыкальных и игровых автоматов и телевизоров.

Сперва ему показалось, что в кондитерской никого нет. Но тут же между миксером и кофеваркой он увидел выглядывающую из-за стойки голову с длинными, седыми неопрятно уложенными волосами и сморщенным, изборожденным морщинами лицом. Свободно лежащие чуть ли не на всю ширину стойки сухие тощие руки создавали странное впечатление, будто человек за стойкой сидит на полу. Он был в столь глубокой степени старости, что определить его пол только по лицу или рукам не представлялось возможным.

– Добрый вечер, - поздоровался Гюнтер.

– Не уверен, - скрипучим бесполым голосом отозвалась голова.
– Вряд ли вечера в Таунде можно назвать добрыми. Проходите, садитесь.

Гюнтер взгромоздился на стул у стойки. Кисти рук подтянулись к подбородку головы, и узенькие острые плечи, натянув серую материю коротких рукавчиков то ли рубашки, то ли платья, упёрлись в мочки ушей.

– У вас усталый вид. Кофе?

– Да, пожалуй, - кивнул Гюнтер.
– Спасибо... э-э... фру Брунхильд.

Человек за стойкой снисходительно улыбнулся.

– Можно и фру Брунхильд, - согласился он.
– В моём возрасте это уже не имеет значения.

Гюнтер недоуменно поднял брови.

– Фру Брунхильд - моя сестра, - объяснил человек за стойкой и, повернувшись боком к Гюнтеру, включил кофеварку. Из-за края стойки стал виден безобразный горб.

– Младшая. Вот уже два месяца я её подменяю, - продолжало объяснение горбатое оно.
– А мне, вообще-то, здесь нравится. Днём люди часто заходят, есть с кем поболтать, или хотя бы переброситься парой слов. Только вот по вечерам скучно. Раньше, когда аптекарь Гонпалек был жив, он торговал напротив, мы частенько беседовали с ним по вечерам за чашкой кофе. Очень эрудированный человек был. Приятно послушать. Сломали... Пожалуйста, ваш кофе.

Гюнтер взял чашечку, сделал маленький глоток.

– Сахар? Сливки? Бизе? Эклер?

– Я бы закурил, с вашего позволения.

На мгновение на старческом лице появилась тень колебания.

– Пожалуйста.

Перед Гюнтером появилась пепельница, извлечённая из-под стойки.

– Детей в это время сюда уже не водят, да и взрослые тоже... Вы первый мой вечерний посетитель после Гонпалека.

Гюнтер закурил.

– Я не совсем понял, что значит - сломали? Убили?

Старческие губы сложились в куриную гузку, фыркнули.

– Сломали - значит сломали. А убили... По официальной версии Гонпалек повесился. Только спрашивается, кому нужна рука и внутренние органы самоубийцы?

Гюнтер насторожился. Опять лист номер двадцать три из другого дела. Он изобразил на лице крайнюю степень недоумения.

– То есть?

– А почему, по-вашему, вечером в Таунде не встретишь прохожих, а окна на ночь запираются ставнями? Вы ведь приезжий и заметили, вероятно, что люди в Таунде не особенно разговорчивы. Я - исключение. В моём возрасте по-другому смотрят на жизнь. Так сказать, из-за кладбищенской ограды. А потом, я люблю поговорить, старческое наверное, и мне уже всё равно, придут ко мне ночью, или не придут. Говорят, что старые люди особенно дорожат жизнью. Возможно. Я - нет. Для меня ее осталось так мало, что мне плевать на страх, которым охвачен весь Таунд. Последние дни жизни я хочу провести так, как мне хочется. А из моих пристрастий осталось одно - приятно провести время в беседе с кем-нибудь. Так зачем отказывать себе в последнем удовольствии. Не так ли?

– Ну...
– неопределенно протянул Гюнтер. Ему была не совсем понятна связь между молчанием горожан и самоубийством аптекаря.

– Так вот, о руке и внутренних органах. В средние века из частей тела повешенного еретика готовили разные бесовские снадобья. Теперь понятно?

– Вы хотите сказать...

– Именно. Ещё кофе?

Гюнтер машинально кивнул. Его передёрнуло.

– Мерзко!

– Ну почему? Если вдуматься, то почти то же самое делают с трупами в морге. Различие состоит лишь в том, что для снадобий требуются части тела непременно с висящего трупа, только с еретика, и операция проводится не когда вздумается, а ровно в полночь.

– Еретика...
– пробормотал Гюнтер.
– Пожалуй, мы все в наше время годимся для такой роли.

– Да. Но Гонпалек особенно. Мы, так сказать невыявленные еретики. А аптекарь... Вы знаете, полгода назад нас, как говорят в городе, посетила божья благодать...

– Я слышал... Так это тот самый аптекарь, который снял с себя анафему покаянной молитвой?!

– Вот именно. Как видите, по всем канонам инквизиции он единственный в городе, кого церковь может с полном основанием назвать еретиком, пусть даже и раскаявшимся. Не зря же его нашли повешенным в жёлтом балахоне, разрисованном чертями, и в таком же шутовском колпаке.