Чтение онлайн

– Мы бы, наверное, запросили Ватикан, - хладнокровно ответил Голиков.

– Чего вы от меня хотите?
– теряя самообладание, Коржов вцепился в крышку стола.

– Правды, - неумолимо произнес майор.

Евгения Петровича бросило в жар.

– Я растерялся и пока не знаю, как вас переубедить, - затравленно озираясь, начал он, но Голиков не дал ему договорить.

– Кому вы передали ключи? Эльякову? Саркисову?

– Ах, вот как! Выходит, Баринов был прав - вам нужен стрелочник, презрительно усмехнулся Коржов.
– Я никому никаких ключей не передавал, и понятия не имею, кто такой ваш Саркисов. Так и запишите.

– Девичья у вас память, гражданин Коржов. А ведь во время работы в таксопарке вы были на короткой ноге с Григорием Вазгеновичем. Нехорошо забывать старых знакомых.

– Я четыре года как перешел в автосервис, и не обязан помнить всех, с кем раньше работал, - огрызнулся Коржов.

– Значит, имена Петра Моисеева и Леонида Границкого вам тоже ни о чем ни говорят?
– усилием воли майор заставлял себя сдерживаться.

– В первый раз слышу.

– Мне кажется, Евгений Петрович, вы начинаете терять ориентацию в происходящем. Иначе как объяснить столь глупое и бессмысленное запирательство?

Демонстративно скрестив на груди руки, Коржов невидящим взглядом уставился прямо перед собой. В этот момент в комнату вошел Железнов. Мельком взглянув на Коржова, он приветливо кивнул майору и присел на свободный стул возле двери.

– Видимо, придется помочь вам воскресить в памяти некоторые "забытые" имена, - продолжал Голиков.
– Для начала давайте вернемся к событиям далекого детства. Новотроицк, детский дом, Виктор Ферезяев. Или вам более привычна фамилия Борохович?

Глаза у Коржова широко раскрылись, лицо посерело.

– Я не пойму, о чем речь, - наконец выдавил он из себя.
– Я сирота и действительно воспитывался в детском доме, но Ферезяева и этого... второго не помню. Столько лет прошло...

– А почему вы об одном и том же человеке говорите во множественном числе?
– с иронией спросил майор.
– Не слишком ли это наивно звучит?

– В чем вы меня обвиняете?
– как ни странно, Коржов начал понемногу приходить в себя.
– Называете какие-то имена, намекаете на какие-то знакомства. Все ваши утверждения голословны.

– Да, прямых улик мне пока недостает, - признал Голиков, - но мы их найдем, обязательно найдем. Тайное всегда становится явным.

– Вот тогда и будем говорить, - язвительно бросил Коржов.

– Разрешите, Александр Яковлевич, у меня тоже имеется несколько вопросов к подозреваемому, - Железнов выразительно посмотрел на майора.

– Я отказываюсь отвечать на все ваши вопросы!
– выпалил Евгений Петрович.
– Вы не имеете права держать меня здесь. Это произвол! Я передовик производства, с пятьдесят второго года в партии...

– Не забудьте упомянуть, что после войны около двух лет проживали в Хролах у тетки Бороховича, - негромко добавил Железнов.

Коржов осекся на полуслове. Пожалуй, не менее удивлен был и Голиков.

– Какой бред...
– обескураженно пролепетал Коржов.
– Это просто чудовищно...

– Кстати, Александр Яковлевич, вы заметили, что я не обращаюсь к подозреваемому по имени?
– продолжил Железнов.
– Дело в том, что назвать его Евгением Петровичем Коржовым было бы кощунством по отношению к памяти настоящего Коржова - шестнадцатилетнего партизана, геройски погибшего осенью сорок третьего. Вы, наверно, не подозревали об этом факте "своей" биографии, гражданин Остроградский?

– Нет... нет... это невозможно, - послышалось бессвязное бормотанье.

– Ну что же, пора поставить все точки над "i".
– Железнов подал знак стоящему в дверях Нефедову.

В комнату вошла пожилая женщина в старомодном пальто и свалявшемся пуховом платке. Сделав несколько неуверенных семенящих шажков, она вдруг замерла на месте и, простерев вперед руки, истошно вскрикнула:

– Жора, сынок!..

В ответ раздался леденящий душу вой.

ВМЕСТО ЭПИЛОГА

ТОЧКИ НАД "i"

Тени рассеялись. В невероятно запутанном лабиринте отыскалась та единственная тропинка, которая выводит к свету. Шаг за шагом иду я знакомым путем, пытаясь еще раз, уже для себя, убедиться - все ли я сделал возможное, чтобы своевременно разгадать преступный умысел, предотвратить зло.

И еще. Хочется понять, что же толкает человека на преступление. Нет, я не оговорился, именно человека. Ведь зверем не рождается никто...

"Жора, сынок, как ты мог?!" В выплаканных материнских глазах застыли немой укор, боль и отчаяние.

Всему есть предел. Встреча с матерью выбила последний камень из-под хитроумно выстроенного здания подлости и лжи, столько лет служившего убежищем Остроградскому-Коржову.

Признание было трудным. Прошло немало времени, прежде чем обвиняемый поставил подпись в конце протокола.

Остроградскому пришлось волей-неволей прожить вторую жизнь, такую же "черную", как небо в ту страшную осеннюю ночь сорок четвертого года, когда он принимал боевое крещение. Рядом с ним, сцепив зубы, стояли насмерть молодые ребята. Им наверняка было страшно, ведь убивать и быть убитым всегда ужасно. Но высшее чувство долга перед Родиной не позволяло им думать о себе, и уже поэтому каждый из них был героем.

Темная ночь - хорошая помощница в неблаговидных делах. Брошен автомат - без него легче, и, прижимаясь к земле, осторожно, словно вор, крался Остроградский подальше от поля боя, где погибали товарищи. Им руководил всепоглощающий животный страх. Ну, а потом... скитания по лесу, который стал отныне для него навсегда чужим. Деревья и кусты уже не укрывали его, как свое родное дитя, и лишь укоризненно шелестели листвой и жалобно стонали, оплакивая его честь. Но Остроградского не мучили угрызения совести. Желание выжить, любой ценой спасти свою шкуру целиком заполняло его.

Волею судьбы Георгий повстречал в лесу полицая Бороховича, который бежал от возмездия и теперь старался раствориться в необъятных просторах России. Безысходность положения сблизила их, заставила поневоле довериться друг другу. И страх, оказывается, имеет разные оттенки: Остроградский боялся за свою жизнь, а Борохович - расплаты за совершенные преступления. Один - жалкий трус, потерявший человеческое достоинство, а другой матерый зверь, беседуя, лицемерили друг перед другом, старались найти оправдание своим поступкам. Борохович рассказывал о том, как он, прикрывая отход своих, был контужен и попал в плен, как его силой принудили к сотрудничеству. Однако, надев ненавистную ему форму полицая, он старался помогать местному населению, не раз рисковал жизнью. Но кто теперь ему поверит, как он сможет доказать свою невиновность?