Тени заезжего балагана
Шрифт:
Алыми, как свежая, только что пущенная кровь…
Уми не знала, как описать охватившее её чувство полнейшего умиротворения. Все одолевавшие тревоги вдруг разом отступили, не оставив и следа. Во всём теле ощущалась небывалая лёгкость — и Уми воспарила высоко над облаками. Она и помыслить не могла, что это может быть так —будто сердце замирает в груди от сладостного страха и предвкушения, что вот-вот ухнешь вниз и разобьёшься, но на деле какая-то сила держит в воздухе, не даёт упасть.
А когда облака разошлись, то её глазам открылась покрытая безмятежной белизной трёхглавая вершина Санхо. Уми нисколько не смутило, как внезапно она оказалась далеко от дома, от балагана. Сейчас всё казалось таким правильным, таким…
— Как приятно обрести покой в сердце, не так ли? — голос колдуньи, казалось, был всюду, и в то же время нигде. — Ты так долго искала ответы, столько сил положила на это, что душа твоя, и без того глубоко раненая нанесёнными обидами, совсем истончилась. Как могла мать исчезнуть, ни сказав тебе ни слова? Как мог отец столько лет плести ложь вокруг исчезновения дорогого тебе человека? Жестокие, лживые дети золотого века предательства…
На горе было тихо и пусто. Даже ветер стих на вершине, укутанной в погребальный саван.
Мёртвая белизна.
Цвет, в который обряжают покойных.
Под вечными снегами никогда не зародится жизни. И покой их на поверку оказался таким же лживым, как и вкрадчивые слова госпожи Тё.
— Вы ничего… не знаете, — Уми услышала свой тихий, надтреснутый голос, словно он доносился откуда-то издалека. — Ни обо мне, ни о моей семье…
Но ей всё же удалось добиться своего: госпожа Тё замолчала. А в следующий миг разразилась смехом.
— Это ты совсем ничего не знаешь, девочка, — хохот колдуньи показался оглушительным.
Хотелось заткнуть уши, чтобы отгородиться от него, но ничего не вышло. Руки совсем не слушались — правую госпожа Тё по-прежнему сжимала в своих цепких пальцах, а левая безжизненно покоилась на коленях. Теперь Уми снова отчётливо видела сидевшую перед ней колдунью — насмешливую улыбку на застывшем лике маски, длинные рукава одеяния, которые стлались за госпожой Тё, словно пара ручных змей.
Всё вокруг окончательно померкло. Видение трёхглавой горы рассеялось. Пропал и окружавший их балаган: угасло сияние бумажных фонариков, исчезли лица зрителей — словно во всём мире остались только она и госпожа Тё.
— Не знаешь, что предательство впиталось в твою суть вместе с молоком матери, бежит по жилам вместе с кровью трусливого отца, — продолжала колдунья, мягко поглаживая руку Уми. — Но мой дар, пускай и доставшийся тебе по чистой случайности, поможет исцелиться. Я расскажу всё, что ты так жаждешь понять. Научу магии, которой ты столько лет не давала выхода.
При этих словах колдуньи проклятая метка, принявшая форму иероглифа «проклятие», стала источать слабый, но какой-то мертвенный свет. Боль становилась слабее, исчез и холод тревоги, которую пробудили в сердце слова ведьмы. Теперь Уми казалось, что поражённая проклятием рука будто бы купалась в тёплой воде. И такими нежными и приятными были касания стихии, что хотелось, чтобы это длилось вечно…
Но вдруг невесть откуда налетевший порыв ветра больно хлестнул Уми по щеке — больнее была только пощёчина, которую ей однажды отвесил отец, когда поймал на воровстве. Сладостная нега схлынула, и утихшая было боль вернулась с новой силой. Теперь, вместо лившегося из проклятой метки свечения, Уми видела одну лишь тьму, которая сочилась, словно загустевшая чёрная кровь.
Очередной порыв ветра полоснул по другой щеке, и в шёпоте его послышался до боли знакомый женский голос:
«Борись! Борись, Уми! Если сдашься ей сейчас — погибнешь!..»
Ведьма взмахнула рукой — вспорхнуло следом белое полотно рукава, словно огромный мотылёк, — и ветер стих так же неожиданно, как и появился. Оборвался и шёпот — Уми так и не успела вспомнить, кому мог принадлежать этот голос. Но отчего-то ей стало тоскливее прежнего — словно очередной шрам на сердце, склеенный позолоченным лаком, снова открылся…
— Уми, — пропела госпожа Тё, и чудовищно бледная маска на её лице начала шевелиться, словно под ней копошились какие-то крылатые насекомые. — В тебе я чувствую движение великой силы, которой нужна крепкая длань наставника. Я готова занять это место — и, поверь, то, чему я смогу научить тебя, не узнаешь больше нигде. Все носители этой древней мудрости давно мертвы — осталась лишь я. Готова ли ты последовать за мной и беспрекословно подчиняться? Готова ли разделить бремя той силы, которая совсем скоро окажется в моих руках?
Из-за вмешательства ветра разум очистился от воздействия колдуньи, и теперь Уми могла мыслить ясно, как никогда. И после последних слов госпожи Тё всё окончательно встало на свои места. О какой ещё силе могла грезить колдунья, как не о той, что могла изменять судьбы живых и мёртвых?
Это госпожа Тё искала Глаз Дракона. Отступник с цепью, — Уми пока не хотелось думать о том, кто мог им оказаться, она гнала от себя эти мысли, — сжигавший святилища и обагривший руки в крови служителей Сэйрю, действовал по её приказу. Должно быть, дядюшка Окумура как-то прознал о планах колдуньи, и его смерть тоже была на её совести.
И родители были как-то замешаны во всём этом, колдунья ясно дала это понять. И не спросишь её — не ответит. Замерла, словно и неживая вовсе. Ждёт ответа с таким терпением и спокойствием, словно в запасе у неё было всё время мира.
Она предлагала научить её колдовству. С той самой минуты, как Уми впервые увидела биение ки, почувствовала в себе её отголоски, ей хотелось снова испытать это чувство. Снова увидеть, как ярко сияла сила, отражая сердце и душу всего живого…
Но на дне холодных глаз колдуньи плескались алые отблески. Уми вздрогнула — и непременно отшатнулась, если бы могла. Почему, почему они были такими, если Уми своими глазами видела, что ки — это неумолчное биение жизни, —
«Синяя», — где-то вдалеке зашептал ветер. Колдунье не удалось отогнать его полностью — даже ей не под силу поймать стихию…
«Синяя», — радостно затрещало совсем близко такое знакомое колдовское пламя — красивый огонь, которого нельзя было коснуться…
«СИНЯЯ!» — взревела река, и сердце Уми встрепенулось, отзываясь на её зов…
Госпожа Тё вдруг вскрикнула и выпустила её руку. Перед глазами зарябили яркие пятна — почти как в видениях, которые пытались показать водные сущности, обитавшие в пруду усадьбы Хаяси.
Но уже в следующее мгновение Уми ощутила, как обо что-то крепко приложилась макушкой — и окончательно пришла в себя.
Царившая в балагане атмосфера изменилась. В воздухе больше не пахло жареной рыбой и печёным сладким картофелем — нет, теперь Уми чуяла какой-то резкий металлический запах, от которого всё внутри замирало от ужаса.
Ночь опустилась на Ганрю и его окрестности. Висевшие над подмостками фонарики почти полностью погасли: лишь несколько ещё продолжали слабо светить, но их скудного света было недостаточно, чтобы разглядеть, что происходило там, в темноте.