Тени заезжего балагана
Шрифт:
Уми резко обернулась, и увидела, как чей-то тёмный силуэт отделился от одной из стен дома. Это был мужчина, но лица его Уми так и не смогла разглядеть. Человек это был или дух? Уми и при обычных обстоятельствах могла принять сильного духа, нацепившего на себя людскую личину, за настоящего человека, а теперь и подавно не сумела бы почувствовать разницы. Она всей кожей ощущала на себе пристальный взгляд незнакомца: в нём не было явной угрозы, но он словно присматривался к ней, изучал…
За рекой раздался тревожный звон пожарного колокола. В тот же миг охватившее Уми наваждение развеялось, и звуки притихшей было улицы обрушились на Уми с новой силой. Галдели торговцы на рыбном рынке, пытаясь сбыть последний товар. Полицейские отгоняли кучку подвыпивших зевак от сгоревшего святилища. Свет фонарей показался Уми таким резким, что она прикрыла глаза ладонью…
Только когда кто-то из спешивших по набережной прохожих больно толкнул Уми в плечо, она сумела полностью прийти в себя. Первым делом она с опаской бросила взгляд в сторону подворотни, откуда на неё таращился незнакомец. Но там было пусто.
Всё-таки это был ёкай – только они могли так заморочить голову человеку. На какой-то короткий миг Уми даже показалось, что она осталась на набережной совсем одна, словно на дворе была уже глубокая ночь, а не ранний вечер. Уми решила при случае разузнать у О-Кин, как можно защититься от такого воздействия: кто знает, вдруг в следующий раз этот ёкай решил на неё напасть?
Тревожный звон пожарного колокола всё ещё разлетался над городом, и Уми посмотрела в ту сторону, откуда он доносился.
Даже в сгустившихся сумерках ясно виднелся столб сизого дыма, который тянулся к ночному небу, словно рука иссушенного жаждой мертвеца. Что-то снова горело на том берегу реки, и почему-то Уми подумала о том, что этим вечером в Ганрю стало на одно святилище меньше...
Тэцудзи
Очнулся Тэцудзи от страшной качки и чьей-то отборной ругани, раздавшейся у него над самым ухом.
– Твою мать, Кудо! Ты совсем последние мозги пропил?
Кто-то со всей дури саданул ящик, в котором ночевал принц, и того со всей силы впечатало в деревянную стенку.
Правду говорят, что у страха глаза велики. Этой ночью принц был так напуган, что бежал почти через весь город, пока окончательно не выбился из сил. Ноги привели его в портовый квартал – не самое лучшее место для особы его положения, но зато наиболее подходящее для того, чтобы надёжно спрятаться и дождаться утра. Поэтому принц нашёл тёмную и тихую подворотню, уставленную огромными коробками, забрался в одну из них и впал в спасительное забытье…
Но, судя по тому, что ругань не стихала, оно не принесло ему ничего, кроме новых проблем.
– Ты мою мать не трогай, Ясуда! Хоть ты и капитан, но я тебе в отцы гожусь. Стал бы ты так орать на своего отца, а?
Крышка ящика отчаянно заскрежетала, словно противясь столь грубому с собой обращению. Испуганный принц вжался в угол. Неужто подельники человека в чёрном всё-таки выследили его?
Раненая рука распухла и нещадно болела, но сейчас эта боль была меньшей из проблем, навалившихся на принца. Где он и почему вокруг него стоит такая базарная ругань?
Ответ не заставил себя долго ждать. Яркий свет больно резанул Тэцудзи по глазам. Он крепко зажмурился и уткнулся головой в колени.
Но свет тут же померк. Принц приподнял голову и обмер от страха.
Над открытым ящиком склонились двое. Лица их были такими огромными, а от давно немытых тел смердело так, что у Тэцудзи на глазах выступили слёзы.
Того, что помоложе, всего аж перекосило от обуревавшей его сложной гаммы чувств. Лучшие актёры театра кабуки могли лишь грызть ногти от зависти – таким подвижным оказалось лицо этого мужчины. Он был моложе своего спутника, из чего Тэцудзи заключил, что это и был капитана Ясуда. Ноздри его широкого сплющенного носа раздувались от гнева, как кузнечные мехи, губы были поджаты так сильно, словно Ясуду снедала сильнейшая зубная боль, а густые брови так плотно сошлись на переносице, что образовали сплошную тёмную линию.
Старик Кудо, чью матушку капитан продолжал награждать не самыми лестными эпитетами, озадаченно чесал свою лысую и морщинистую черепушку и то и дело досадливо цокал в пожелтевшие от табака жиденькие усы.
– Тебе что было велено в ящики погрузить, змеина ты дряхлая? – продолжал драть глотку капитан.
– А то ты сам не знаешь! – не отставал от него Кудо, размахивая жилистыми и загорелыми руками, словно столь яростная жестикуляция могла сделать его слова убедительнее. – Сушёные водоросли, специи, немного сливового винца да сахару…
– Тогда это что такое? – Ясуда схватил сонного принца за шкирку и достал из ящика.
Тэцудзи чуть не задохнулся от возмущения. Чтобы его, наследного принца империи Тейсэн, хватал какой-то неотёсанный деревенщина!..
– А ну пусти меня, скотина! – заорал принц. Он пытался достать своего обидчика, но хватка у капитана была поистине железной.
– Это… макака? – промямлил старик, подслеповато щурясь то на принца, то на своего капитана.
– Ты кого макакой назвал, старый хрыч?! Да ты хоть знаешь, кто я такой? Да я…
Остатком своей гневной тирады принц попросту захлебнулся, когда увидел, как перед глазами мелькнули его же собственные, покрытые мехом руки с тонкими растопыренными пальчиками, которые лишь отдалённо напоминали человеческие.
А когда Тэцудзи с трудом повернул голову, чтобы осмотреться, ему стало окончательно дурно.
Залив, в который впадала река Ито, уже давно остался позади. Очертания столицы тоже едва угадывались в утреннем мареве. Первый солнечный луч робко блеснул на крыше дворца, в котором принц провёл всю свою жизнь, и вскоре город скрылся за излучиной реки.
– О нет… Нет-нет-нет! – отчаяние, нахлынувшее на Тэцудзи, придало ему сил, и он с удвоенным рвением принялся вырываться из хватки Ясуды. – Пусти меня, ты! Мне нужно обратно, обратно!..
– Ну-ка заткнись! – взревел Ясуда и отвесил принцу такую смачную оплеуху, что у того потемнело в глазах. – А то, ишь, разорался. Ненавижу зверей – хрен знает, чего от них ожидать…
Опасаясь новой вспышки гнева капитана, принц благоразумно присмирел. Грубая рука Ясуды больно вцепилась в загривок, но Тэцудзи решил, что больше он никому не даст повода ударить себя.
«Они не понимают меня», – осознал Тэцудзи. – «В чёртовом мартышечьем теле я, должно быть, и разговариваю, как мартышка… Чтоб тебя, колдун в чёрном! Ты за это поплатишься. Ты мне за всё ответишь!»
– Зачем же ты так? – старик Кудо с укоризной посмотрел на Ясуду. – Животинка и так испугалась нас до полусмерти, а ты ещё и колотишь…
– А не всё ли равно? – Ясуда половчее перехватил обмякшую тушку принца. – Раз к людям вышла – считай, бешеная. А таких убивать надо сразу. А ну как укусит? За три дня скопытишься, если не раньше, – от этой хвори никто лечить не умеет!