Чтение онлайн

Ладно, замнем для ясности.

На самом деле Адриан злорадствовал. Он понял, что попытка добраться до нужного пункта назначения обернулась полным провалом, а ведь утром я хвастался, что не знаю, что значит это слово. Мягко и скромно он доказал свою правоту. В неофициальном споре, который возник между нами, по поводу надежности моей позитивной философии, Адриан набрал ценные очки. А вечером его отрыв, который и без того был существенным, еще увеличился.

Поводом к тому послужил сольный концерт Рахманинова в филармонии, одном из концертных залов Кишинева. Пациент Дины, скрипач престижного городского оркестра, подарил ей два билета на вечерний концерт, и мне предложили составить компанию Адриану, если я не против. Пролистав свой ежедневник и выяснив, что, оказывается, этим вечером абсолютно свободен, я с радостью согласился.

Филармония оказалась еще одним образцом строгой советской архитектуры. В ней было холодно (ввиду отсутствия какой-либо обогревательной системы публике пришлось весь вечер просидеть в пальто), и, когда мы с Адрианом уселись на деревянные скамьи, возникло ощущение, что мы на школьном собрании, а не на музыкальном вечере. Единственными признаками эстетики были огромный канделябр, свисающий с потолка, и несколько не самых искусных портретов знаменитых композиторов на стене. Тусклый свет потускнел сильнее прежнего. Концерт начался.

Я не ценитель классической музыки, но, как оказалось, меня удивительно трогает живое исполнение. Концерт Рахманинова си-минор № 2 для фортепиано с оркестром лишний раз это доказал. Наслаждение доставляла не только страстная музыка, но и то, что мы видели, – наклоны в унисон струнных инструментов, экстравагантные движения пианиста и быстрые руки и мелькающая палочка дирижера. Это вдохновляло, захватывало, успокаивало, воодушевляло и преображало. Да, имелись изъяны в исполнении, а именно – музыканты не удосужились выучить ноты и играли по бумажкам, а вторая часть концерта оказалась бессовестно списана с хита Эрика Кармена «Совсем один» (Рахманинов частенько этим грешил – то же самое он проделал с темой к «Саутбэнк-шоу»), но я решил не обращать на это внимания. Все подошло к идеальному завершению, когда музыкант с тарелками, который весь концерт простоял с восхитительным спокойствием, наконец добил публику кульминационным крещендо, ознаменовав начало антракта. Уверен, спускаясь со сцены после трех ударов в тарелки за сорок минут, он думал: «Сегодня я великолепен».

– Тебе понравилось? – спросил я, повернувшись к Адриану.

– Здорово.

– Я тоже так думаю. Что теперь?

– Ну, мы подождем вторую часть.

– Мы пойдем в бар?

– Здесь нет бара.

– О. А как насчет мороженого? Хочешь мороженого?

– Здесь нет мороженого.

– О. Ну, кофе или чай должны быть?

Адриан покачал головой.

– А кто-нибудь продает программки?

Снова тот же жест.

– И что люди делают во время антракта?

– Ждут вторую часть концерта, – невозмутимо ответил Адриан.

Для меня это было нелепо.

– Ну, я не собираюсь тут сидеть, хочу немного пройтись. Идешь со мной?

– Зачем?

– Для разнообразия. Может, произойдет что-нибудь интересное.

– Я бы на вашем месте на это не надеялся.

– Нельзя так думать, Адриан. Если будешь так думать, то никогда ничего не произойдет. Я считаю, если думать в нужном направлении, кое-что может измениться. Посмотри на меня. Я собираюсь встать и побродить вокруг и думаю, что-нибудь интересное обязательно случится.

– Что, например?

– Не знаю. Может, встречу каких-нибудь знакомых. Или влюблюсь. Или приму участие в политических дебатах. Посмотрим. Хочешь со мной?

– Нет, спасибо. Я ничего интересного не жду.

– Ну, поглядим.

Я встал и пробрался между рядами через сидящих на своих местах людей, которые, похоже, разделяли мнение Адриана о том, что вставать в антракте – сущее безумие. Я вышел в фойе, надеясь увидеть вокруг оживленные толпы, обсуждающие представление. Никого. Только трое парней явно направлялись в туалет, а женщина в гардеробе сидела на стуле и разглядывала свои ноги, будто те транслировали телепрограмму. Я поднялся на пролет лестницы, но там человек в униформе строго покачал головой; это, вероятно, означало, что лестница наверх закрыта, так что я вернулся в фойе и стал ждать. Что-то должно было произойти. Хоть что-нибудь. Я же пообещал Адриану.

Ничего не произошло. Конечно же. Адриан был прав, а я ошибался – и мне пришлось на собственной шкуре в этом убедиться. Однако я не мог просто так вернуться на свое место, я должен был постараться спасти репутацию, а потому возвратился в зал и начал спускаться к центральному проходу. Убедившись, что Адриан смотрит на меня, я принялся старательно изображать из себя человека, только что заметившего нескольких закадычных друзей в разных углах зала. Исполнение было весьма показным – мистер Бин мог бы мною гордиться. Я показывал пальцем, махал, смеялся и постоянно вскидывал в изумлении голову – надо же, сколько моих друзей здесь, в кишиневском концертном зале. Толпа хмурых людей в грубых пальто глядела на меня как на сумасшедшего. Но мне было все равно, потому что к своему удовольствию, я одержал победу гораздо больше той, какую собирался одержать.

Адриан смеялся. Не улыбался, не хихикал, а громко смеялся. Я не мог в это поверить. Я с удивлением смотрел, как он вытирает слезы со своих щек и зовет меня скорее вернуться на место. Я пожал плечами и улыбнулся. Чувствовал я себя великолепно. Мне хотелось объявить: «Что ж дело сделано, я тут больше не нужен», – и исчезнуть.

Но дел оставалось еще много.

– Я, должно быть, не туда приехал, – сказал я сам себе, обозревая пустое футбольное поле.

И все же я был там, где надо. Воскресный вечер, национальный стадион, время матча совпадает. Большая табличка у центральной линии подтверждала, что я на месте.

Но почему нет футболистов? Я осторожно приблизился к группе людей в кожаных пиджаках и поинтересовался местонахождением игроков, но никто не говорил по-английски, так что я ничего не добился.

– Parlez-vous francais? – с надеждой спросил я.

– Oui, un peu, – отозвался один голос.

Невысокий человек с аккуратно постриженными усами, который произнес эти слова, объяснил мне на ломаном французском, что матч не состоится, потому что команда «Нистру» не затруднила себя приездом. Вот оно! Именно то, чего я и ждал от молдавского футбола. Чистой воды любительство. Мне просто не повезло, что никто из игроков, которых я для себя наметил, не выступал за столь неорганизованные команды, как «Нистру». Команды, которые не приезжают на матчи, вряд ли сильно заботятся о своих игроках.

– Vitalie Culibaba – il joue pour Moldova Gaz, n'est se pas? – спросил я, начав раскрывать истинные причины моего пребывания на стадионе.

– Oui.

Придя на эту игру и, следовательно, достигнув большего, чем удалось достичь ФК. «Нистру», я был достойно вознагражден. Человек, с которым мы обменялись мыслями на ломаном французском, оказался менеджером команды «Молдова-Газ». Обрадовавшись этим новостям, я тут же применил привычную тактику «Я спортивный корреспондент Би-би-си» и представил в доказательство видеокамеру. Начал снимать тренера и задавать вопросы, которые вряд ли мог задать настоящий журналист, а он купался в пристальном взгляде камеры. Его коллеги пораженно наблюдали. Точно так же, как во время интервью с Зеленым, я, будто невзначай, упомянул о своих личных делах в Молдове и снова получил домашний телефон нужного игрока и благословение на проведение теннисного матча.

– Merci beaucoup, – сказал я, пожимая руку тренеру. – J'esp`ere que tous vos jeus seront assez facile que ce match contre Nistru.

Он улыбнулся той улыбкой, которая говорила, что он совершенно ничего не понял, и дружелюбно помахал в камеру, покидая со свитой сцену.

Я оставил камеру включенной и развернулся, чтобы снять пустое футбольное поле, но тут перед объективом появилось счастливое улыбающееся лицо и красные, в подтеках вина губы, с которых сбивчиво слетали приветствия. Я отвел камеру от глаз и увидел перед собой крупного розовощекого парня средних лет, нос картошкой, а рядом еще троих довольных жизнью мужчин.