Чтение онлайн

Таким образом, когда мы утверждаем необходимость истинных описаний явлений, то мы, прежде всего, отстаиваем ценности, а не описываем какую-то фактическую необходимость, заложенную в природе права, но очень важно, что мы сами выбираем эту ценность и полагаем, что фактическое описание является ценным, тем самым мы косвенно решаем вопрос о том, каким должно быть право, которому мы хотим подчиняться в том смысле, что считаем целесообразным, чтобы оно определяло наше поведение.

В заключение необходимо сказать, что те утверждения, которые высказываются в работе относительно лингвистической экспертизы, не претендуют (и это, по нашему мнению, важно подчеркнуть) на окончательное объяснение языковых явлений, явлений права и взаимодействия первых со вторыми, но сформулированы в такой форме, что допускают критическое обсуждение. В работе все теоретические утверждения сформулированы в фактической форме, как утверждения, которые претендуют на то, что они соответствуют действительности (=реальному положению дел), поэтому данные утверждения могут быть потенциально ложными [9] в том случае, если дела обстоят не так, как в них об этом говорится. И если обнаружится, что они не соответствуют действительности, то автор сочтет возможным и необходимым отказаться от этих утверждений (от всех или их части), чтобы попытаться найти новое объяснение феноменам языка, речи и лингвистической экспертизы.

Настоящая глава посвящена исследованию двух сторон судебной лингвистической экспертизы – научно-исследовательской и юридической. Эссенциалистский способ построения лингвистических теорий способствовал тому, что между решениями и фактами не проводилось четкого разграничения, и решения, скорее, интерпретировались как факты, которые способны выводиться из других фактов. В связи с этим получила развитие презумпция, согласно которой высказывания с предикатом «нужно» логически выводимы из высказываний с предикатом «есть». Наиболее ярко эта презумпция проявляется в обсуждениях, связанных с местом лингвистической экспертизы в ряду других экспертных исследований, а также в связи с разграничением юридического и собственно лингвистического уровней в лингвистической экспертизе, где юридический уровень полагался настолько же «фактитивным», насколько и лингвистический. Этому, по нашему мнению, способствовала теория права, в которой последнее предстает как некое органичное и органическое (природное) образование. Эта концепция способствовала распространению мнений о том, что требования, предъявляемые законом к лингвистической экспертизе или речевому поведению, представляют собой вид естественных требований, условность правовых норм (вытекающая из того факта, что правовые нормы – это решения по поводу фактов), по нашему мнению, при этом не замечалась. С развиваемой точки зрения в правовых нормах нет ничего необходимого, как, например, в регулярностях физического мира или в некоторых регулярностях языка и речи. Правовые нормы с этой точки зрения – это предписания по поводу фактов, тогда как лингвистическая наука – это поиски адекватного описания фактов.

В данной главе мы попытаемся провести последовательное различие между фактитивным аспектом лингвистических исследований и юридическим их аспектом, который восходит к тому, что лингвистическое исследование (экспертиза) оказывается включенной и в правовую систему, которая является системой или совокупностью решений.

Юридическая лингвистика – отрасль прикладной лингвистики, предметом изучения которой является область пересечения языка и права, юридическая лингвистика как отрасль организуется тремя видами отношений между языком и правом. Впервые эти три вида отношений были выделены Н.Д. Голевым в его работе «Юридический аспект языка в лингвистическом освещении» [Голев, 1999].

Н.Д. Голев выделяет следующие типы отношений: язык выступает как объект правового регулирования, язык выступает как средство, при помощи которого осуществляется регулирование, и язык является предметом исследования, когда, например, в судебном заседании исследуется спорный текст. Последнее отношение как раз и организует лингвистическую экспертологию – один из разделов юридической лингвистики. Безусловно, названное деление может быть принято, но, по нашему мнению, требуется уточнение: в отрасли, которую мы назвали «лингвистическая экспертология», речевое произведение, скорее, выступает в качестве «следа», отражающего юридически значимую информацию. В этом аспекте лингвистическая экспертиза не противопоставлена другим видам экспертиз, предметами которых являются определенные типы следов – материальных объектов, способных отражать различного рода информацию [Белкин, 1997; Зинин, 2002, Сорокотягина, 2006, Россинская, 2008, Галяшина, 2003 и т.п.].

В [Галяшина, 2003] лингвистическая экспертиза включена в другую дисциплину, которая называется «судебное речеведение». В названной работе осуществлена попытка выделения новой отрасли лингвистического знания на основе противопоставления теоретического и прикладного аспектов лингвистической науки. Безусловно, круг проблем, который имеет отношение, например, к лингвистической и автороведческой экспертизам, носит прикладной характер, но обстоятельство, что факты, выявленные в прикладных исследованиях, не входят в ядро теоретической лингвистики, скорее, говорит о качестве лингвистических теорий, нежели о том, что они (факты) являются «только прикладными».

При очевидной неоднородности прикладной и теоретической отраслей знания эти отрасли необходимо связаны между собой. Так, по нашему мнению, теоретическая наука не может игнорировать ни одного интересного факта, выявленного в результате прикладных исследований, а тем более факта, который не имеет объяснения в рамках принятой лингвистической теории либо противоречит такой теории. Остается только сожалеть, что такие факты, как порождение речи в патологических состояниях (включая, например, состояние алкогольного опьянения), мера эффективности автороведческих методик, по-видимому, не представляют никакого интереса для теоретической лингвистики, но, как кажется, нет никакой необходимости в таком положении дел. Если в сферу интересов лингвистической теории будут регулярно включаться такие факты, то она, вероятно, в конце концов, может стать областью специальных познаний, которая способна являться инструментом для прикладных решений. Поэтому мы считаем, что концепция судебного речеведения не может быть принята: лингвистическая теория не достигла еще того уровня, чтобы в ней складывались такие же отношения между прикладным и теоретическим знанием, которые свойственны, например, физике. Лингвистическая теория, как правило, построенная на эссенциалистских основаниях и субъективной теории истины, почти всегда оказывается неприменимой к описанию реального положения дел, что отнюдь не свидетельствует в ее (теории) пользу. Ситуация «осложняется» тем, что такое положение всегда может быть объяснено через ad hoc принцип: оно, например, может считаться свидетельством в пользу того факта, что теория всегда относительно независима от практики. Таким образом, в теоретической и прикладной лингвистике складывается парадоксальная ситуация, которую, намеренно огрубляя, можно определить как такую, что теоретическая лингвистика занимается своими проблемами, а прикладная – своими. Хорошая теория, по нашему мнению, должна быть способна описать и объяснить все факты, которые возникают в прикладных областях, и весьма интересен вопрос о том, какое количество фактов, которые не рассматриваются классической лингвистической теорией, но известны из прикладных исследований, может быть объяснено при помощи этой классической теории, а какое – нет.

Возвращаясь к обсуждению концепции судебного речеведения, отметим, что данная концепция может быть принята только в том смысле, что в каком-то отношении не является важным, как называть отрасль знания, и в данном случае мы имеем конкуренцию номинативных моделей, а не проблему фактического характера. Так, со словесной точки зрения конкурируют две номинативные модели, первая из них связана с номинацией, организованной по типу «судебная психиатрия», «судебная медицина», вторая – по типу «юридическая психология». По нашему мнению, номинация «юридическая лингвистика» (сокращенно – «юрислингвистика») все-таки более приемлема. Юридическая лингвистика – отрасль лингвистики, предметом исследования которой является область пересечения языка и права, и судебная лингвистическая экспертиза является одной из подотраслей этой дисциплины, в этом плане современные исследования в области языка и права более похожи на исследования по юридической психологии, нежели по судебной медицине. Так, в сферу интересов юридической психологии входят не только проблемы психологической экспертизы, но и проблемы, не выходящие непосредственным образом в экспертную практику, например, в ней могут описываться такие предметы, как психология жертвы, психология преступника, психология допроса, психология осмотра места преступления и многое другое. Таким же образом в сферу интересов юридической лингвистики входят: проблема юридического языка [Голев, 2002; Голев, 2004], прикладные разработки в области судебного красноречия [Катышев, 2001; Катышев, 2007, Катышев, Князькова, 2006], область, получившая название «юридическая лингвоконфликтогия» [Муравьева, 2002; Гридина, Третьякова, 2002; Третьякова, 2002; Третьякова, 2003; Сафронов, 2004], поэтому лингвистическая экспертиза является лишь составной частью выделившейся отрасли лингвистического знания. Вопрос о том, называть ли эту составную часть судебным речеведением, лингвистической экспертологией или судебной лингвистической экспертизой, не имеет принципиального значения. Именно два последних термина (точнее сказать, словесных обозначения) используются как синонимичные в работе по отношению к разделу юридической лингвистики, который и посвящен экспертной проблематике.

В лингвистической экспертологии проблема разграничения «юридического» и «лингвистического» ставится и решается преимущественно как проблема терминологического характера. Ясно она может быть сформулирована в следующем, например, вопросе: «Чем является оскорбление с юридической и лингвистической точек зрения?».

Такой характер постановки вопроса обусловлен, как мы уже отмечали, тем, что в теоретической лингвистике доминирует эссенциалистский подход к построению теорий. В центре теорий находятся концепты (=слова и термины), а не соответствующие или не соответствующие действительности высказывания. В результате того, что слова прилагаются к фрагментам действительности весьма неопределенным образом (в том числе в лингвистике и юриспруденции) и иногда несхожим образом в различных ситуациях, делается вывод об истине как понимании (интерпретации), отсюда истина полагается зависимой от того, как кто-то что-то понимает и, соответственно, становится субъективной и релятивной.

Полагается, например, что в юриспруденции оскорбление – это умаление чести и достоинства, выраженное в неприличной форме, а в лингвистике для оскорбления неприличная форма не является важной, отсюда выводится, что часть квалификаций речевых произведений как оскорблений в лингвистике будет ложной по отношению к квалификациям оскорбления в юриспруденции. Легко показать, что описанная ситуация не имеет отношения к принципу истины как соответствия фактам и не влечет необходимости принятия субъективной теории истины. Очевидно, что судья не решает (по крайней мере, не должен решать) проблему названий, для него не важно, как в лингвистике как науке называются определенные фрагменты реальности, а важны совокупности фактов, которые могут быть описаны в истинных или ложных утверждениях и далее оценены как запрещенные или разрешенные совокупности фактов.

Это может быть объяснено, в том числе, и языковыми свойствами правовых норм как определенных типов высказываний. Правовая норма относится по своему характеру к деонтическим высказываниям, высказываниям, которые что-то запрещают и к чему-то обязывают. В теории речевых актов эти высказывания относятся к классу экзерситивов [10] [Остин, 1999, с. 125]. Основная характеристика их заключается в том, что они являются действиями, когда кто-то говорит: «Я запрещаю~», то он выполняет определенное действие. Основное логическое свойство этих высказываний заключается в том, что они не могут иметь истинностных значений, и в этом смысле они оценочны. Эти высказывания являются высказываниями о ценностях, а не о фактах (см. об этом более подробно раздел 2.2.3.3.), но они имеют и фактологический (=дескриптивный) компонент, который является объектом оценки, так как оцениваются всегда факты (сходное утверждение высказывается в [Остин, 1999, с. 125]). Таким образом, все высказывания права можно охарактеризовать как высказывания, устанавливающие ценности, которые определяют наше поведение, в этом смысле они конвенциональны: мы «договариваемся» вести себя таким-то образом и не вести себя таким-то образом, этим исчерпывается функция этих высказываний.