Чтение онлайн

Цель этой книги – сделать дрон предметом философского исследования. В этом отношении я следую напутствию Кангилема: «Философия – разновидность мышления, которому идет на пользу обращение к любому чуждому материалу, и мы охотно согласимся с тем, что всякий подходящий материал является для нее чуждым» 21.

Если дрон вписывается в эту концепцию, то именно потому, что он является «неопознанным летающим объектом»: как только мы начинаем мыслить в уже устоявшихся категориях, нас внезапно охватывает растерянность, которая тут же распространяется на столь элементарные понятия, как зона или место (как географические или онтологические категории), добродетель и храбрость (как категории этики), войны и конфликты (как категории одновременно стратегические и юридико-политические). Я хочу прежде всего составить отчет об этих кризисах понимания, заново описав те противоречия, которые они выражают. В их основе лежит устранение всякого отношения взаимности, к которому уже давно подбирались, но теперь осуществили самым радикальным образом. Это будет первым или аналитическим измерением этой «теории дрона». Но что, помимо подобной формулы, может включать в себя теория того или иного оружия? В чем может состоять подобный проект?

Моей путеводной нитью будет рассуждение философа Симоны Вейль. «Самым ущербным способом» анализировать феномены вооруженного насилия, предупреждала она еще в тридцатые годы, «будет их рассмотрение с точки зрения преследуемых целей, а не используемых методов»22. Напротив, «материалистический метод состоит прежде всего в анализе любого совершаемого человеком действия, принимая при этом в расчет не столько преследуемые цели, сколько неизбежные последствия использованных средств и само их взаимодействие»23. Вместо того чтобы второпях искать первые попавшиеся оправдания, или, иначе говоря, вместо морализаторства, она советовала нечто другое: начать с разбора самого механизма насилия. Осмотреть оружие, изучить его особенности. В некотором смысле стать техником. Но только в некотором смысле, потому что предметом исследования в куда большей степени является политическое, а не техническое знание. Важно не столько функционирование средства само по себе, сколько основанное на его особых свойствах понимание того, каким образом оно будет применено для определенного действия, средством которого является. Идея заключается в том, что средства являются обязывающими и каждая разновидность средств связана со взаимодействием определенных обязательств. Они не просто используются для действия, они определяют тот способ действия, который нужно исследовать. Вместо того чтобы спрашивать, оправдывает ли цель средства, стоит задаться вопросом, что именно навязывает определенный выбор средств. Отдать предпочтение анализу вооружений, одновременно техническому и политическому, по сравнению с попытками морального оправдания вооруженного насилия.

Вот в чем может заключаться теория определенного оружия: определить, что подразумевает владение им, попытаться понять, какой эффект оно производит на тех, кто его использует.

Как на врага, который является его мишенью, так и на сами отношения между ним и тем, кто это оружие применяет. Поэтому главным вопросом будет следующий: какое воздействие оказывает дрон на саму военную обстановку?

Что он привносит в отношение к врагу, а также в отношение государства к своим гражданам? Это разнообразные процессы, которые имеют весьма серьезные последствия. Пока их можно набросать в виде динамических зарисовок, не выдавая за конечный результат. «Показать механизм вооруженного противостояния», то есть провести стратегический анализ «социальных отношений, которые оно вызывает» 24, – такова будет in fine [2] программа критической теории вооружений.

Но заниматься этим, то есть изучать отношения обусловленности, не значит отказываться от анализа интенциональности, то есть попытки описания стратегических проектов, которые определяют выбор определенных техник, и в то же самое время понимания того, как сам выбор предопределяется этими техниками. Вопреки тому, что утверждает упрощенный дуализм, концептуально противопоставляющий техническую обусловленность и стратегическую интенциональность, механизм и целеполагание, они вполне совместимы на практике.

Они могут сочетаться самым гармоничным образом. Самый надежный способ обеспечить постоянство стратегического выбора – высказаться в пользу определенных средств его реализации настолько однозначно, чтобы эти средства стали единственно возможными на практике.

Стоит также отметить, что в пользу общей неопределенности, которая создает ситуацию искусственно вызванного кризиса, говорят окутанные туманом войны большие интеллектуальные маневры на подготовительной стадии и хитросплетения семантических переворотов. Запускается целый комплекс мер по теоретическому мозговому штурму, чтобы получить, вывернув их наизнанку и определив заново, новые концепты, которые позволят определить и осмыслить практику легитимного насилия. Философия более чем когда-либо становится полем битвы. Мы должны принять этот бой. Я вполне осознанно делаю свой тезис полемическим: помимо разбора возможных аналитических подходов, цель этой книги состоит в том, чтобы дать дискурсивные инструменты тем, кто хочет бороться с политикой, средством которой является дрон.

Я начну с простого вопроса: откуда вообще взялся дрон? Какова его техническая и тактическая генеалогия? Исходя из этого – каковы его основные характеристики?

Это оружие развивает и производит радикализацию уже существующих способов дистанционной войны, приводя к тому, что сам бой практически исчезает. А это приводит к глубокому кризису самого понятия войны. Главная проблема в следующем: если «война при помощи дронов» больше не является собственно войной, то какому «режиму насилия» 25 она соответствует?

Эта попытка искоренения всякой взаимности в том, что касается риска быть подверженным насилию в ходе конфликта, изменяет не только материальное обеспечение вооруженного насилия с технической, тактической и психологической точек зрения, но и традиционные принципы военного этоса, который всегда был официально основан на отваге и духе самопожертвования. Если рассуждать в традиционных категориях, то дрон покажется нам оружием трусов.

Что не мешает его сторонникам провозглашать дрон самым этичным видом оружия из всех когда-либо изобретенных человечеством. Осуществить это нравственное преобразование, эту переоценку ценностей должны философы, работающие в довольно узкой сфере военной этики. Дрон, говорят они, – это гуманное оружие по определению. Их дискурсивные практики крайне важны для обеспечения социальной и политической приемлемости этого оружия. В этих дискурсах легитимации определенные «элементы языка» продавцов оружия и официальных спикеров вооруженных сил подвергаются обработке незамысловатой дискурсивной алхимией, которая задает направление этической философии нового типа – «некроэтики», критический разбор которой срочно необходим.

Но наступление разворачивается и в области теории права, в первую очередь именно в ней. «Война без риска», наиболее совершенным орудием которой, вне всякого сомнения, является дрон, вызывает кризис базовых метаюридических принципов права на убийство во время войны. Но фоне этой фундаментальной дестабилизации формируются проекты нового определения суверенного права на жизнь и смерть. Речь идет о создании права на «целевое убийство», которое на практике равнозначно полному пересмотру права военных конфликтов.

Но это еще не все. Изобретя боевой дрон, мы также, практически не догадываясь об этом, совершили другое открытие, а именно разрешили противоречие, которое на протяжении веков было в центре политического суверенитета модерна в его военном измерении. Распространение подобного оружия неизбежно подразумевает изменение условий применения военной силы, а также отношения государства к своим гражданам. Было бы неправильно сводить проблему вооружений исключительно к насилию, обращенному вовне. Что значит для населения стать подвластным Государству-дрону?

4 Department of Defense, Dictionary of Military and Associated Terms, Joint Publication 1-02, August 2011, 109.

5 Начиная с семидесятых годов подобный дрон называется «remotely piloted vehicle» (RPV) – дистанционно пилотируемым устройством.

6 Генерал Т. Майкл Мозли, цитируется по: Tyler Wall and Torin Monahan, “Surveillance and Violence from Afar: The Politics of Drones and Liminal Security-scapes”, Theoretical Criminology 15, no. 3 (2011): 242.

7 Выражение принадлежит Майку Макконелу, главе американской разведки, цитируется по: Bob Woodward, Obama’s Wars. New York, Simon & Schuster, 2010, p. 6.

8 Дэвид Дептула в программе CNN “The Use of Drones in Afghanistan”, трансляция от 24 ноября 2009.

Позднее в интервью он это повторит: «Подобное дистанционное вмешательство позволит нам оставаться дома, расширив при этом сферу своего влияния на весь земной шар. Другими словами, подобная система позволяет проецировать возможности, не проецируя уязвимости». Force Intelligence, Surveillance and Reconnaissance: Remarks Given at the Air Force Defense Strategy Seminar, US Air Force Headquarters”, Washington, DC, April 27, 2007.