Чтение онлайн

<…> Но чем же определяется единство трех измерений настоящего, подлинного времени, т. е. единство его трех способов подавания, играющих друг в друге, подавания трех особых присутствий?

Мы уже слышали: как в наступлении пока-еще-не-настоящего, так и в прошедшести уже-более-не-настоящего, и даже в самом настоящем играет каждый раз свой особый способ приближения и приведения, т. е. присутствие.

И присутствием, которое следует мыслить таким образом, мы не можем наделить лишь одно из трех измерений времени, а именно лишь то, которое лежит близко – настоящее. Скорее единство трех измерений основано на подаче каждого измерения для каждого. Эта подача оказывается подлинным подаванием, играющим в собственном времени и, стало быть, как бы четвертым измерением – и не только как бы, но и на самом деле. Подлинное время – четырех измерений. Однако то, что мы называем четвертым при перечислении, на деле является первым, т. е. все определяющим подаванием. Оно выдает в будущее, в прошедшесть и в настоящее им свойственное присутствие, держит их отдельно – в просвете – друг от (92) друга и в такой близости друг к другу, из которой эти три измерения накладываются друг на друга. <…>

Время не есть. Время дано. Дающее, которое дает время, определяется из отказывающе-задерживающей близости. Оно предоставляет открытое временного пространства и укрывает то, чему отказано, – в побывшем, то, что задержано – в будущем. Мы называем дающее, которое дает подлинное время, скрывающим просветом простирания. Поскольку само простирание есть дающее, в подлинном времени скрывается дающее давания.

Но где дано время и временное пространство? Каким бы неотвязным ни казался этот вопрос, нам больше нельзя спрашивать таким образом о каком-то «где», о месте времени. Потому что само подлинное время, сфера тройного простирания, определяемого через сближающую близость, само время будет предпространственной местностью, благодаря которой лишь только и дано возможное «где». Правда, философия с самого своего начала каждый раз, когда она мыслила время, спрашивала всегда, чему оно принадлежит. При этом прежде всего имелось в виду скалькулированное время как ход череды моментов «теперь», следующих друг за другом. Объяснялось, что не может быть сосчитанного времени, времени, с помощью которого мы считаем <…> без души, без сознания, без духа. Времени нет без человека. Но все же что же означает это «нет без»? Будет ли человек раздатчиком времени или же его восприемником? И если он его восприемник, то как воспринимает он время? Будет ли человек сначала человеком, чтобы затем, когда-нибудь случайно, т. е. в какое-нибудь время, установить прием времени и отношение с ним? Подлинное время является близостью присутствия, объединяющей своим тройным просветом простирание из настоящего, прошедшести и будущего. Эта близость уже захватила человека как такового так, что он может быть человеком (93) только тогда, когда он стоит внутри тройного простирания и выносит эту определяющую простирание отказывающе-задерживающую близость. Время не сделано человеком, человек не поделка времени. Здесь вообще нет никакого делания. Есть лишь давание в указанном смысле, просвет во временном пространстве простирания. <…>

Давание в «дано бытие» проявило себя как посыл и как судьба присутствия в своих эпохальных изменениях.

Давание в «дано время» проявило себя как просвет простирания четырехмерной области.

<…>

Итак, подлинное время явилось нам как Это (Es), которое мы называем, говоря: дано бытие. Посыл, в котором дано бытие, основывается в простирании времени. Оказалось ли в результате этого замечания время этим Это (Es), которое дает бытие? – Ничего подобного. Ведь само время остается даром этого дающего «дано», чье давание указывает ту сферу, в которой простерто присутствие. Таким образом, Это (Es) по-прежнему остается неопределенным и загадочным, а сами мы – по-прежнему перед загадкой. В таком случае целесообразно отныне определять Это (Es), которое дает, из уже охарактеризованного давания. Давание проявляет себя как посыл бытия и как время в смысле просвета простирания (94).

<…>

В посыле судьбы бытия, в простирании времени проявляет себя некое присвоение, некий перевод в свою собственность-чего? – бытия как присутствия и времени как сферы открытого, бытия и времени в их собственном. То, что определяет их обоих – и время, и бытие – в их собственном, а это значит в их взаимопринадлежности, мы назовем: особляющевы-свояющим присвоением das Ereignis. То, что называет это слово, мы можем помыслить теперь из того, что проявляет себя в провидении бытия как посыла судьбы и времени как простирания – из того, чему принадлежит бытие и время. Бытие и время, их обоих, мы назвали предметами. «И» между ними оставляет их отношение друг к другу в неопределенности. Теперь обнаруживается следующее: то, что дает обоим предметам принадлежать друг другу, то, что не только приводит их обоих в их собственное, но и хранит их в их взаимопринадлежности и держит в ней, соотношение обоих предметов, положение предметов – это особляюще-высвояющее присвоение – das Ereignis. Взаимоположение предметов, осабливая, высваивает бытие и время из их соотношения в их собственное, а происходит это благодаря тому, что в посыле судьбы и в просвете простирания скрывает себя особляюще-высвояющее присвоение. Следовательно, это «Es», которое дает в «дано бытие», «дано время», подтверждается как особляюще-высвояющее присвоение. Это высказывание правильно и в то же время неверно, т. е. оно скрывает от нас взаимоположение предметов, поскольку мы невольно представили его как какое-то присутствующее, в то время как мы-то как раз пытаемся мыслить присутствие как таковое. Но, возможно, мы одним ударом избавимся от всех сложностей, от всех обстоятельных и, по-видимому, бесплодных объяснений, задав уже давно назревший простой вопрос и ответив на него: Это присвоение, а что это такое? (96)

<…> Этим на вид безобидным вопросом «Что такое присвоение?» мы требуем сведений о бытии присвоения. Если же теперь само бытие оказывается тем, что принадлежит присвоению и получает из него определение присутствия, то этот вопрос отбрасывает нас назад – к тому, что требует определения прежде всего остального: бытия из времени. Это определение показалось нам при предварительном взгляде на это «Es», которое дает, при взгляде насквозь через располагающиеся друг в друге способы давания – посыл и простирание. Посыл бытия покоится в раскрывающемся просвете простирании множественного присутствия в открытой сфере временного пространства. Простирание же, нераздельно с посылом, покоится в присваивании. Присваивание, т. е. собственное присвоения, определяет также и смысл того, что означает здесь «покоиться».

Только что сказанное позволяет, даже известным образом заставляет сказать, как не следует мыслить присвоение das Ereignis. Мы не можем представлять то, что названо именем «das Ereignis», руководствуясь общепринятым значением слова, – «событие», поскольку «das Ereignis» понимается обычно в смысле случая и происшествия, а не из «das Eignen», (своение), принимаемого как просвет укрывающего простирания и посыла.

Так недавно было объявлено, что согласие, достигнутое внутри европейского экономического сообщества, является европейским событием всемирно-исторического значения. Если в контексте обсуждения бытия разделяется слово «das Ereig-nis», которое воспринимается в своем общепринятом значении, то становится прямо-таки необходимым поговорить о таком событии, как бытие, о событии бытия. Потому что без бытия ни одно сущее не может быть таким, как оно есть. Соответственно, бытие можно провозгласить высшим, самым значительным событием.

Но не заключается ли единственная цель этого доклада как раз в том, чтобы ввести в поле зрения само бытие как событие? – Несомненно. Но только то, что называется словом (97) «das Ereignis», означает совершенно другое. <…> Событие – это не высшее всеохватывающее понятие, под которым можно расположить в определенной иерархии бытие и время. Логические отношения порядка здесь нам ничего не скажут. Потому что пока мы мыслили бытие и следовали за его собственным, оно оказалось протянутым сквозь простирание времени даром посыла присутствия. Дар присутствия-это собственное присваивания. Бытие исчезает в событии-присваивании. В свою очередь, наоборот, «бытие как событие» теперь подразумевает под «как»: бытие, позволение присутствовать, посланное при и в присваивании, время, протянутое при высваивании. Время и бытие, высвоенные, особленные присвоением. А оно само? Можно ли сказать, дает ли сказать присвоение еще хоть что-то о себе? (98)

<….>

Речь шла о том, чтобы помыслить бытие в его собственном, смотря на него сквозь подлинное время – от события-присвоения, – не принимая во внимание отношение бытия к сущему (100). <…>

1. Как воззрения феноменологической школы, в границах которой происходило становление М. Хайдеггера-философа, повлияли на его труд «Бытие и время»?

2. Что принципиально нового внес Хайдеггер в ответ на вопрос: «Что такое бытие»?

3. Проследите за тем, как обосновывает философ подлинность самобытного «здесь-бытия», сознающего свою конечность.

4. Как вы понимаете следующее положение философа: «Человек не был бы человеком, если бы постоянно не воспринимал бы дар из «дано присутствие»?

5. Подумайте, почему вопрос о «здесь-бытии», которое «есть свое же собственное будущее», осмысливается М. Хайдеггером в границах времени?

6. Поразмышляйте над тем, почему положения, выдвинутые Хайдеггером в его работе «Бытие и время», знаменовали наступление новой эпохи в духовном развитии человечества.

Читаем у Мицкевича в «Аккерманских степях»:

<…> Приступая к исследованию такого произведения без какого-либо предубеждения, мы не можем не заметить двумерности его структуры. Читая приведенное выше стихотворение (как и любое другое произведение литературы), мы движемся, с одной стороны, от его начала к заключительной фазе, слово за словом, строка за строкой следуем ко все новым его частям, вплоть до слов: «Но в путь! Никто не позовет». С другой же стороны, в каждой из этих частей мы сталкиваемся с определенным числом компонентов, разнородных по своей природе, но неразрывно между собою связанных. Таким образом, в одном измерении мы имеем дело с (21) последовательностью сменяющих друг друга фаз – частей произведения, а во втором — с множеством совместно выступающих разнородных компонентов. <…> Наличие двух измерений и вместе с тем внутреннее единство построения выделяют литературное произведение с точки зрения его структуры из всех родов произведений искусства.