Чтение онлайн

Здесь уместно напомнить читателю значение латинского слова "максима":

МАКСИМА [от лат. maxima regula (sententia) - высший принцип], вид афоризма, моралистическая по содержанию разновидность сентенции; обычно выражается в констатирующей или наставительной форме (''Победи зло добром'' - Б. Паскаль).

Ясно, что за максимой: "Уважай Закон!"; прячется ценность бытия большой общности, государства, и ценность принадлежности к ней.

Разумеется, частное функциональное действие и его частный результат тоже имеют частную ценность, но законосообразное действие не может быть понято из самого действия и его частного результата.

Что и позволяет Канту заявить:

"... эта ценность зависит, следовательно, не от действительности объекта поступка".

И вопросить:

"В чем же, таким образом, может заключаться эта ценность, если она не должна состоять в воле, [взятой] в отношении результата, на какой она надеется?".

Ценность эта заключается в существовании государства, разумно организованной общности людей. И Кант выделяет в мотивации законосообразного действия только силы связанные исключительно со всеобщей ценностью существования государства.

Но, поскольку Иммануил не рассуждает в терминах общности и общения, но ограничивает себя индивидуумом, субъектом разумного деяния, то получается, что ценность большой общности прячется в ценности главного разумного принципа, максимы воли.

Кант пишет:

"Эта ценность может заключаться только в принципе воли безотносительно к тем целям, какие могут быть достигнуты посредством такого поступка...".

Как видите, речь идет не о принципе разума, а о "принципе воли". То есть это разум практический, творящий волю.

Если взять разумный принцип как таковой, как теоретический, то ценность главного разумного принципа как такового может состоять только в его общности, позволяющей его применение во многих частных случаях. Это дает кибернетическое преимущество, что является утилитарной ценностью.

Ценность же моральную любой разумный принцип получает только от общности людей и ценности её существования в общениях и отношениях.

И потому совершенно неслучайно максима поступка, совершаемого из чувства долга, заключается в уважении к закону.

То есть, максима не только разумна, но и потестарна: в ней скрыт авторитет старшего и, тем самым, отношения с ним. И, в отличие от теоретического принципа знания, максима воли есть НАСТАВЛЕНИЕ, исходящее от старшего.

Таким образом, говоря о нравственности мы не можем уйти от общества. И даже если мы предположим, что мораль получается имяреком не в результате воспитания (общения со старшими), а заложена в каждом человеке от рождения, то и тогда эта генетическая нравственность получает смысл лишь потому, что человек - животное общественное.

И когда Иммануил, в своем стремлении вынести общество за скобки и рассматривать только индивидуума, субъекта разумной воли, пишет:

"... только представление о законе самом по себе, которое имеется, конечно, только у разумного существа...";

– он лукавит и недоговаривает. Ибо ПРЕДСТАВЛЕНИЕ О ЗАКОНЕ может быть только у существа ОБЩЕСТВЕННОГО; и одной разумности здесь недостаточно. Если, конечно, заранее не признаться себе в том, что Разум есть явление принципиально общественное, - ведь, он основан на Речи, способе коммуникации, - и не считать общественность разума само собой разумеющейся и не нуждающейся в упоминании.

И здесь мы, наконец, находим объяснение нарочитого индивидуализма Канта. Он хочет получить ответ на вопрос: кого можно счесть добрым человеком? Или, говоря языком психологии, - какую личность можно назвать нравственной (моральной)?

И дает ответ:

"... только представление о законе самом по себе, которое имеется, /.../ поскольку это представление, а не ожидаемый результат, есть определяющее основание воли, может составлять то столь предпочтительное благо, которое мы называем нравственным и которое имеется уже в самой личности, поступающей согласно этому представлению".

Пусть так, и всё же этого недостаточно для морали. Думается, мораль намного богаче, и в своем осуществлении обнаруживает весь спектр переживаний личного общения.

Так что Кант производит известное расчеловечение морали, когда заявляет, что...:

"Раз я лишил волю всех побуждений, которые для нее могли бы возникнуть из соблюдения какого-нибудь закона, то не остается ничего, кроме общей законосообразности поступков вообще, которая и должна служить воле принципом".

"Здесь законосообразность вообще есть то, что служит и должно служить воле принципом...".

Эту исключительную приверженность закону и законосообразному мышлению можно назвать "правовым фанатизмом". И, разумеется, имярек, зараженный им, скорее всего мыслит себя законодателем.

Что и находит подтверждение в следующих словах Канта:

"...я всегда должен поступать только так, чтобы я также мог желать превращения моей максимы во всеобщий закон".

Последнее означает, что представление о законе у имярека есть, законосообразную максиму он придумал, выступая в роли Наставника самому себе, но закона, который бы он соблюдал, нет в правовом поле. Наверное, он мог бы появиться, если бы имярек обладал властью законодателя.

Сказанное отсылает нас к пониманию морали как НЕПИСАНОГО ЗАКОНА.

То есть, в обществе существуют некие общепризнанные нормы поведения в типичных бытовых коммуникациях и ситуациях, и публика поддерживает соблюдение этих норм своими коммуникативными средствами. Государство, однако, не участвует в этой общественной саморегуляции, так что последняя осуществляется внутри правовых свобод.

Если нравственный мир и нравственная жизнь обладают собственной публичной ценностью, в силу заключенных в них возможностей общего существования и персонального самоосуществления, то государство и не должно вмешиваться в эту жизнь; и публика, скорее всего, склонна охранять нравственный мир от посягательств государственной власти.

Последнее означает, что нравственная личность вовсе не желает превращения своей моральной максимы в Закон.

И когда, скажем, Учитель мудрости морально наставляет своих учеников, говоря им: "Любите друг друга..."; это его деяние вовсе не равно законодательной инициативе.

Откуда следует, что желание Канта превратить свою максиму во всеобщий закон лишает мораль собственной экзистенциальной ценности, и определяет мораль как "недозакон", или проект закона, плод индивидуального законотворчества.