Чтение онлайн

Я переодеваюсь в его пиджак. Из плаща он делает подушку.

Устраиваемся. Поехали.

– Вы кем хотите быть? Решили уже?

– Конечно, решила, – говорю я. – Астрофизиком… или портнихой… Нет, астрофизиком… А может быть, портнихой? Кем лучше?

– Не будете вы ни портнихой, ни астрофизиком, – говорит он, – а будете вы археологом и еще танцовщицей. И еще чьей-то Музой.

– Кем?!

– Повезло Володе, – говорит он. – Скажите, Катя, вы типичный представитель или не типичный?

– Какой представитель? – спрашиваю я.

Когда я проснулась, измученный поэт с трудом крутил педали. Встречный ветер раздувал его рубаху. Я проснулась оттого, что вблизи послышалось гуденье. Нас нагонял грузовик. Поэт свернул к обочине и с силой нажал на педали. Когда грузовик проходил мимо нас, поэт ухватился за борт и некоторое время мчался за машиной, отдыхая. Потом грузовик выпустил синий дым, и я чихнула. Поэт сразу отпустил руку. Грузовик ушел.

– Знаете что, давайте я вас подвезу, – сказала я.

Тишина. Утренний писк воробьев. Впереди были видны строения Внуковского аэродрома.

Я уткнула лицо в поднятый воротник пиджака и успела еще один раз заснуть.

Свет горел в зале ожидания аэропорта. Окно было загорожено висящим снаружи большим панно. Мы стояли в дверях и смотрели на ребят, которые сгрудились у авосек и портфелей – вещи уже были сданы. Ожидающие пьют «кукурузный початок». В дальнем углу дремлют два гражданина, прикрыв лица «Огоньками». Три грузина бренчат на гитарах и поют тихими голосами медленную, томительную песню «Тбилиси».

– Граждане, посадочку проспите, – сказала служительница в форме.

Граждане смахнули с лиц «Огоньки», и один из них, продрав глаза, покорно спрашивает:

– Что, уже прилетели?

– Куда? – спрашивает служительница.

– Я транзитом… до Владивостока. Он потер кулаком глаза и буркнул:

– Извините.

Все начинают тянуться к выходу, а за окнами ревут двигатели; и тут ребята оглядываются и видят нас с поэтом.

– Красные наступают! – крикнул Володя. – Ура!

Ребята крикнули «ура», а я, наконец, заплакала.

А поэт взял меня за руки и сказал:

– Не реви… Пожалуйста…

Ребята бежали к нам, и Володя, и красивая девушка. Поэт впервые назвал меня на «ты». Я все реву.

Поэт откашлялся и сказал:

– Дайте закурить.

Потом все двинулись к дверям, растолковывая друг другу неизвестно что. А Володя тронул меня за локоть.

– Мы так и не поговорили ни разу… всерьез, – сказал он.

– Это ничего, – сказала я.

Он поднял авоську с журналами и печеньем, и мы пошли к дверям, где нас ждал поэт. Служительница погасила свет, и сразу стала полутьма. И сразу стало видно, что за огромным окном уже рассвело.

– Володя, погляди, – тихо сказал поэт.

Мы обернулись.

Занимая все окно, просвеченный со двора первыми лучами, в зал ожидания глядел Ленин. Материя панно, на которой написан портрет, тонкая, и лицо хорошо видно.

Мы все постояли, посмотрели на портрет, потом пошли прочь.

Мы пошли вслед за остальными. По гулкому переходу. Туда, где взревывали двигатели.

– Спасибо вам за все… – сказал Володя поэту. – За все.

Он не заметил, что перешел с ним на «вы». Тот пожал плечами.

– Сделал что мог, – сказал он. – За остальное не отвечаю.

Потом он замедляет шаги.

– Я вас догоню, – говорит он.

Он поворачивается и идет обратно, цокая каблуками по керамическим плиткам. Он толкает стеклянную дверь и проходит в пустой зал ожидания.

– Володя, подождите меня здесь, – говорю я.

Когда я тихонько проскользнула в зал ожидания, я увидела поэта, который стоял перед огромным портретом.

И тут я услышала голос. Я не сразу поняла, кто говорит.

Потом догадалась – это стихи. Я, конечно, их не запомнила, только отдельные мысли. Жаль. Там было и про меня, и я поняла, что он придумал их по дороге ко Внукову, когда я заснула у него на велосипеде.

– К детям и вождям обращаются на «ты» – не обижайся… Я не знаю, большой я поэт или маленький, но клянусь тебе, я верный… Потому что ты всегда был главный, но никогда не один…

Дальше про меня:

– У меня есть знакомая девочка… Она подрастет, встретит своего человека, и, может быть, от них пойдет племя счастливое…

Дальше опять не про меня:

– Не обижайся за выдумки… Я не умею подталкивать сзади, но я умею приманивать к тому, что вижу впереди. А впереди я вижу тебя. Ты мне веришь? Молчание – знак согласия. Ну, до встречи.

Я берусь за горло.

Он оборачивается и видит нас с Володей.

– А-а… – говорит он. – Вы здесь? Подслушивать нехорошо.

Я киваю. Володя криво усмехается и тоже кивает. Говорить он не может.

Тогда поэт наклоняется, осторожно целует меня в губы и выходит. Больше я его никогда не видела.

Когда мы прилетели в Одессу, я пошла на телеграф и послала телеграмму.

«МОСКВА ГЛАВПОЧТАМТ ДО ВОСТРЕБОВАНИЯ ПАНФИЛОВУ ГЕОРГИЮ НИКОГДА НЕ ЗАБУДУ ЛЮБЛЮ ЛЮБЛЮ КАТЯ».

– Люблю, люблю два раза? – спросила меня телеграфистка.

– Да, – говорю я. – Два раза.

Потом я пошла по улице, где было много машин и зелени, и услышала громовой голос откуда-то с небес:

– Девушка в серебряных туфлях, придерживайтесь пешеходной дорожки. Соблюдайте правила уличного движения. Можете попасть под машину.

Но я не попала под машину. Я свернула в сторону и пошла по тихому переулку, где не было никаких машин и где высоко между домами с криком проносились ласточки, обещая хорошую погоду.

– Значит, это был Панфилов? – спрашиваю я.

– Да.

– Я догадался, что это он, раньше, чем вы сказали.

– Как вы догадались?

– Я все время это знал. Это его почерк, – говорю я.

Смутное и сложное чувство трепетало во мне. Какая-то горечь, и, наверно, я был даже немножко счастлив. Мне только почему-то было обидно, что Катя не произвела на Памфилия должного впечатления. Но тут уж ничего не поделаешь. Гошка Панфилов любил только одну женщину – Аэлиту.

Мы идем молча.