Чтение онлайн

– Я не о том, – говорю я. – На Шуру похожа?

– Не-е… На Шуру не похожа, – грустно пробасил дед. – Совсем не похожа. Вся нынешняя. Жизнь-то другая, ну и вот… То будто все понимаешь, а то не понять ничего. Я так соображаю, Лешка, человек теперь пошел живучий. Раньше, чтобы человека убить, фактически финский нож требовался али топор. А теперь его только бомбой можно. Этой, как его… водопроводной, – сказал дед, подумав.

Я представил себе водопроводную бомбу. Издевается, старый негодяй!

– Дед, – говорю я.

– Чего.

– Подари мне, что обещал.

– Тебе сейчас нужно?

– Сейчас.

Дед выходит в чулан.

Ржановский отошел к окну. Горят огнями большие дома. За линией лес чернеет.

– Уходит Благуша. Все стало другое, – говорит он. – Алеша, ты помнишь Благушу?

– Да.

– Не забывай. На этой окраине революция началась.

– Я сегодня пушку благушинскую видел у музея, – говорю я. – Дети на ней играют, фестивальные гости толкутся.

– Зачем ты туда ходил?

– Австрийскую делегацию смотрел.

– Ну, где там дед? – говорит Ржановский, оглядываясь.

У чулана стоит дед со старым детекторным приемником в руках, который я не сразу узнаю.

– Шурка все берегла, – говорит дед. Я сразу отдаю приемник деду.

– Ладно, – говорит дед, – что прожито, то и нажито. Нечего души-то ворошить. Сейчас пирог возьмем, красненького, поедем, академики. Лешка, бери коня, сейчас таких не делают, – говорит дед и протягивает мне деревянного коня. – В городе фестиваль идет, а мы дома сидим, понимаешь. Что мы, старые? – говорит дед.

Вот мы уже на улице пустой, освещенной огнями, где стоит машина – большой ЗИЛ Ржановского. Дед несет пирог в картонном футляре от кастрюли-«чудо» и вино.

– Ну, действуем, – говорит дед и запевает истошным, ночным, благушинским голосом, как полагается при загуле:

Сразу подходит милиционер.

– Пожилые, а нарушаете… – говорит милиционер. Дед машет рукой.

…цами…

И тебя подхвачу на лету.

Машина уносится по улице.

Шум стоит в буфете университета, что на Ленинских горах. Гомон разноязычный. Столики отодвинуты к стенам. В центре пляшут фестивальные гости. В толпе пробираются проголодавшиеся, вздымая над головами тарелки с сосисками и гроздья нарзанных бутылок. Спиртного, слава богу, не продают. Мы с Ржановским в углу за столиком едим сосиски.

– Академики, вы где? – раздается крик, слышный даже здесь.

Многие оборачиваются. Это дед протискивается к нам, держа в руках картонную коробку. Он ставит коробку на стол и открывает ее.

– Куда ты пропал? – спрашивает Ржановский.

– Внучку искал, – говорит дед, орет: – Вильхельм! Вильхельм! Иди пирог есть!

Этот огромный дед производит впечатление. Видно, что он в своей стихии.

На крик приходит дедов искусствовед Вильгельм, пожилой человек с добрыми глазами. Он держит за руки светловолосую девушку и парня в итальянской кепке с клювом.

– Познакомьтесь, – говорит он нам. – Они уже молодожены… Когда успели, не понимаю, – говорит он, подбирая русские слова.

– Вот это по-нашему, – говорит дед. – Долго ли умеючи. Лешка! Режь пирог. Разъедим!

– Клерхен, – говорит девушка и протягивает мне розовую руку.

Я смотрю на нее во все глаза. Потом перевожу взгляд на окружающих австрийских девушек. Нет. Это мне показалось. Просто они все чем-то похожи на Катарину.

За столом никого. От пирога одни крошки, да картонная коробка с игривой надписью «Чудо», да конь деревянный на краю стола. Все ушли танцевать. Вот академик Ржановский стоит в толпе, смотрит на танцующих. Вот молодая жена танцует со своим итальянцем. Вот дед протискивается ко мне, опускается рядом и близко заглядывает мне в глаза.

– Чего с тобой?

– Сказку я потерял, – говорю я.

– Какую?

– Помнишь, ты мне рассказывал? Про встречи необычайные, про любовь. Я маленький был – верил.

– А теперь?

– А теперь вижу – ушла молодость. Но я не жалею, – говорю я. – Не жалею. Чужая любовь пляшет. Нам не плясать. Отплясало мое поколение, дед.

Дед смотрит на меня рассеянно.

– Слушай, соври мне опять что-нибудь, – говорю я.

– Сказку он потерял, – говорит дед. – Ну и дурак. Разве сказка – вранье? Сказка – мечта.

«Йодль» тирольский запела молодая жена – и это было как далекий крик о любви.

Дед обнял меня за плечи.

– Катарину вспомнил? – спросил он. Я кивнул.

– Разве Катарину убьешь? – сказал он. Негры били в ладоши.

– Черненькие, беленькие, – сказал дед, оглядываясь. – Полсвета у меня родня. Ступай внучку поищи. Скажи, в буфете одни благушинские собрались.

– Как я ее узнаю? – говорю я.

– Узнаешь, – сказал дед. – Коса на сторону и кричит больше всех.

Я кивнул и пошел к лестнице.

Разноязычный шум совсем оглушил меня.

Лестничный марш вел вниз, и внизу на площадке, отражаясь в зеркалах, танцевали яркие люди. Я поискал глазами дедову внучку.

Сто девчонок увидел я, и у всех косы на сторону, и все кричат громче всех.

Я пошел обратно в буфет.

Я протиснулся к столику, отгороженному спинами людей, глядящих на танцы, и сел.

– пели в кругу.

Там танцевали «Переницу» и целовались целомудренно.

Шум усилился. Разошедшийся дед стоял в кругу, притопывал и помахивал платочком перед молодоженами.

– Митрич! – крикнул дед Ржановскому. – Иди сюда! Покажем щенкам!

Ржановский, которого никто не называл Митричем, ухмыльнулся.

Тут дед увидел меня и заорал своему Вильгельму:

– Вильхельм! Вильхельм, иди сюда! Лешка пришел, переводить будем.

Мы сели за столик. Дедов искусствовед достал солидный журнал с лаково мерцающими фотографиями. Раскрыл на статье про деда. Я там запомнил одно место: