Чтение онлайн

– Смех – лучшее лекарство, – отвечает он, переключая каналы. Я ищу в кухонном шкафчике меню Hop Lee.

– Ой, а деньги у тебя есть? Ты ведь заблокировал мои кредитки, да?

– Я звонил. Оказалось, с них не списывали деньги. Видимо, их не украли, ты сама потеряла.

Я ищу в его голосе осуждение: Шон никогда в жизни не терял кредитные карты, он вообще никогда в жизни не потерял бы их. Он такой правильный, такой педантичный. Его родители – профессора Массачусетского технологического института. Его воспитывали в любви к порядку, с постоянной оглядкой на планы и список задач, обеспечивающий беспроблемный переход с одного уровня (колледж Чоут Розмари Холл) на другой (Гарвард). Он никогда бы не оставил сумку полурасстегнутой, никогда бы в метро, включив плеер, не потерял связь с реальностью – а я, как известно, делаю так время от времени, но только из-за тайного увлечения металл-группами восьмидесятых, которые я не стесняюсь слушать лишь среди незнакомцев. Да, Шон – человек надежный, предсказуемый, и поэтому он никогда, никогда бы не потерял свои кредитки.

Я смотрю на него, лежащего на диване, уже вновь поглощенного какой-то передачей об африканских племенах, и тут вспоминаю: «Виноград»! Может, не такой уж он зануда, как я думала, не так уж боится рисковать? Если он и его друзья, короли высоких технологий, инвестируют выплаты, основанные на акциях IPO [3] , в стройных красоток в слишком тесных майках? Конечно, это не похоже на Шона – но чек-то я видела.

Я смотрю в потолок, больше всего на свете желая все-таки пойти в Hop Lee зарабатывать эти несчастные яичные роллы. Наконец я говорю – может быть, немного резко:

– Я не теряла кошелек. Его украли.

– Уилла, ты сама знаешь, что ты его потеряла.

Он прав; с тех пор, как мы вместе, я теряла кошелек трижды. Но прежде чем я могу возразить что-то в свое оправдание, телефон Шона с привычным жужжанием оживает (слышен ли звук рухнувшего сайта, если никто не сообщил о рухнувшем сайте?), и Шон погружается в чтение, а затем в переписку. Эй, приятель, но ведь мы не договорили! Почему твой телефон важнее яичных роллов?

– Аманда спрашивает, можно ли оставить Никки нам на выходные.

– Но мы… ну… хмм…

Он уже пишет ответ.

– Шон! – говорю я более сурово, чем хотела, а может быть, именно так сурово, как хотела. Его скользящие пальцы замирают, и он выпрямляется. Я продолжаю уже ласковее:

– У нас уже месяц не было нормальных выходных. Не то чтобы я против спиногрыза, но…

– Уилла, у Аманды никого нет, кроме нас. И потом, ты же любишь Никки.

– Люблю, – соглашаюсь я, про себя думая: но меньше, чем раньше. Все-таки пубертатные двенадцать не так прекрасны, как очаровательные семь. А потом я злюсь на себя, что вообще могу сомневаться по поводу этой любви; хорошо ли это характеризует меня в целом как личность и, в частности, как будущую мать?

– Мастер. Карт. Вызывает. Мастер. Карт. Вызывает.

– Кто такой мистер Карт? – спрашивает Шон.

– Мастер Карт, – говорю я, опустив глаза, но в душе ликуя: я знала, что кошелек украли! Я знала! Я его не потеряла!

Я хватаю трубку.

– Уведомление о мошеннических действиях. Это Уилла Голден?

Вообще-то Голден – фамилия Шона. Когда мы поженились три года назад, я была до смерти рада сменить свою фамилию Чендлер, прилипшую ко мне как тень – отцовскую тень. Но хотя я знала, что Шон – моя судьба, мой суженый, я так и не смогла привыкнуть к этой перемене. Голден. Я так хотела слиться с этой фамилией, но, по правде говоря, все еще не сразу отвечала, когда в ресторане меня окликали «миссис Голден», и несколько раз смотрела на водительские права, чтобы убедиться – это действительно моя фамилия. Но Шон принадлежал мне, а я – ему. Уилла Голден. Словно часть моей жизни, обозначенная «Чендлер», была лишь промежуточной стадией.

– Да, – отвечаю я доверенному лицу. – Это Уилла Голден.

– Мы обнаружили подозрительную активность и хотели бы перевести ваши деньги на другую карту.

Я смотрю на Шона и сжимаю руку в кулак (карту украли! Я знала!), он смотрит на меня в ответ и пожимает плечами. Я вновь поворачиваюсь к телефону, думая: да, я была права, я победила. Но вскоре это чувство проходит, и я вспоминаю, как сильно люблю Шона, и чек из «Винограда» – конечно, это не то, о чем я подумала, и мне кажется, вряд ли мой отец признал бы это победой. Нет, возможно, даже счел бы поражением.

Вечер четверга у нас с Шоном проходит как обычно: китайская еда и мегапопулярное реалити-шоу «Рискни», где противники и ведущая, блондинка по имени Слэк Джонс, известная своей массивной челюстью и бесконечным ржаньем, подстрекают участников делать разные глупости. Кто пройдет все испытания, тот получит сто тысяч долларов. (Небольшая часть населения посвятила свою жизнь подготовке к участию в этом шоу. Погуглите. Увидите форумы. Это очень странно, но бывают и еще более странные навязчивые идеи.)

Никому об этом не говорила, но я смотрю шоу, желая узнать, что может пойти не так из-за силы притяжения, законов природы, частоты вращения двигателя, слишком слабого каната; вместе с тем я вижу, что может пойти не так из-за человеческих слабостей: смогут ли участники сохранять достаточное хладнокровие, чтобы, когда они ползут по натянутому тросу, руки не дрожали? Останутся ли спокойными, выполняя задание, в котором не приспособленный для таких целей партнер должен втащить их на вулкан? Пройдут ли достаточно тихо, чтобы не потревожить горных львов, сдержат ли рвотный рефлекс, когда им придется выпить коктейль с мочой?

Эта двухтактная система – то, что люди способны держать под контролем, и то, что не способны, – и привлекает меня в шоу «Рискни»; но подавляющее большинство просто любит смотреть, как разные глупые люди делают разные глупые вещи.

– Послушай, – говорит мне Шон во время рекламной паузы. Он хватает яичный ролл из коробки на чайном столике и откусывает верхушку; крошки, все в жире, падают ему на грудь. – Я знаю, у Никки сейчас непростой период. Я знаю, ты хочешь побыть вдвоем…

– А ты не хочешь побыть вдвоем? Я думала, тебе нравится проводить со мной выходные.

– Я не то хотел сказать. Ты же понимаешь, что я имею в виду.

Вряд ли я вообще хоть что-нибудь понимаю, думаю я. «Виноград»! Это самое идиотское название бара за всю историю человечества!

– Но я заглажу свою вину, ладно? Я придумаю что-нибудь классное, романтичное и сексуальное, и ты не сможешь устоять, – он улыбается, и я улыбаюсь в ответ, больше оттого, что хочу ему верить. В конце концов, это всего лишь один-единственный чек, одна незначительная мелочь, одно свидетельство того, где он был. В «Винограде»! Да это почти ничего не значит. (Тут мой отец непременно напомнил бы, что ничто не значит ничего, и все что-нибудь да значит, и все дороги ведут сюда, и прочее и прочее.) Я стараюсь не вспоминать, что Шон уже по меньшей мере год не придумывал чего-нибудь романтичного или сексуального (считаю, виной всему работа в «Майкрософте» – скажи, Билл Гейтс, ты-то как радуешь свою жену?), да если уж на то пошло, и раньше не особенно старался. Но это даже хорошо, потому что я не в восторге от бурных проявлений страсти. Мы любим китайскую еду. Любим смотреть «Рискни». Любим сидеть на диване по вечерам. Я, конечно, была бы не против пойти в ресторан и там целоваться, но Шону не нужно доказывать свою любовь путешествиями на Бали или куда там еще. Хотя, конечно, зависать в ночных клубах, а потом врать мне – явно не лучшее доказательство.

Он сжимает мою лодыжку, и на экране вновь появляется Слэк Джонс, чтобы объявить первое задание. На этот раз участников будут попарно опускать в яму, полную гадюк. Если они смогут держать себя в руках, гадюки их не тронут. А если не смогут… на этот случай поблизости есть медицинская палатка. (В прошлом году, однако, один из участников погиб, проиграв в неравном бою с гризли, но судебных разбирательств не возникло, потому что организаторы упорно стояли на своем: он добровольно отказался от оказания медпомощи.)