Чтение онлайн

– Господи, видели б вы свое лицо!

Моя грудная клетка, кажется, вот-вот взорвется.

– Блин, Никки, напугал до смерти. Что ты тут делаешь? Ты разве сегодня не учишься?

Он пожимает плечами, как будто это и есть ответ на вопрос.

– Мама знает, что ты тут?

– Знает, что я приезжаю сегодня вечером, – найдя пульт, он прибавляет громкость – явно хочет, чтобы мои барабанные перепонки лопнули.

– Сделай потише! – кричу я.

– Что? – вопит он в ответ и продолжает пялиться в экран. Он смотрит документальный фильм о ядовитых пауках; в данный момент крупным планом показывают волосатого склизкого тарантула. Мама Никки предупредила нас, что у мальчика непростой период и он особенно интересуется темой смерти, особенно смерти отца – почему так получилось и что значила эта смерть в системе вещей. Но Аманда не может сказать, почему погиб Кайл, так же как остальные три тысячи человек не могут сказать своим детям правду. Как вы объясните ребенку, что его отец пошел на работу однажды утром, самым обычным утром, а восемнадцать террористов сочли это утро самым подходящим, чтобы направить авиалайнер в здание, где он работал, – и Кайл погиб, вскоре после того, как его жена забеременела и жизнь, можно сказать, только началась?

Вы можете сколько угодно излагать факты и подбирать правильные слова, нужные прилагательные, вкладывая в них необходимое количество яда и отвращения, но, несмотря на все это, у вас все равно не будет объяснения, не будет ответа на его вопрос: «Почему?»

Мой отец сказал бы, конечно, что на этот вопрос и не может быть правильного ответа, потому что сам вопрос иррационален. Такова жизнь, сказал бы он с важным видом, словно сам придумал эту фразу; ее, конечно, придумал не он, хотя миллионы читателей, которым он промыл мозги, думают иначе.

Я забираю у Никки пульт и убавляю звук по меньшей мере на два тона. Тарантул уже одолел свою жертву – полевую мышь больше него по меньшей мере в два раза. Никки восхищенно следит за трапезой, широко распахнув глаза и разинув рот. Я сажусь рядом; он отрывается от телевизора и ехидно улыбается мне.

– Пипец, да?

– Да, – я вздыхаю. Мышь, не заметившая опасности, теперь мертвее всех мертвых, опутанная паутиной. – Да, – повторяю я и затем добавляю: – Пипец.

Выдержка из бестселлера «Ваш ли это выбор? Почему вся ваша жизнь может выйти из-под контроля», с. 73.

В 1975 году мои коллеги из Австралийского университета г. Брисбена ставили опыты на четырехстах крысах. Они построили несколько лабиринтов (лабиринт – это метафора нашей жизни, дорогие читатели), и вдоль каждого расставили множество ловушек, приманок, преград. В конце лабиринта находился кусок пикантного сыра – ученые выбрали рокфор, и этот выбор был обусловлен ироничной отсылкой к любимому персонажу главного исследователя, детективу Рокфорду [7] . (Прекрасная игра слов; жаль, что не мной придумано!)

Приблизительно одна треть лабораторных крыс перед началом эксперимента получила крошечный кусочек сыра, так что они уже понимали (и чувствовали, в прямом и переносном смысле), за чем охотятся (вы и эту метафору уловили, верно, дорогие читатели? Они знали, какая у них конечная цель, подобно тому, как люди часто ставят для себя цели и стремятся воплотить свои амбиции. Что, как вы уже знаете из прочитанного, им неподвластно). Остальным крысам либо дали понюхать сыр, либо… ничего не дали. (Добро пожаловать в реальный мир, милые грызуны!)

Перед моими коллегами стояла задача выяснить, в самом ли деле крысы, знавшие, какая их ожидает награда, будут упорнее на пути к ней, не станут по пути отвлекаться, преодолеют ловушки, смогут противостоять, когда им навстречу покатятся стеклянные шарики, когда громкий шум испугает их так, что захочется бежать в противоположном направлении. Будут ли показатели у этих крыс выше, чем у тех, которые вообще не знают, за что им предстоит бороться, или у тех, которые ощутили только аромат счастья?

Вот что получилось, дорогие читатели: крыс выпустили и обнаружили, что не существует ни малейшей связи между пониманием конечной цели – и, как следствие, стремлением к ней, поскольку, откровенно говоря, крысы больше всего любят сыр – и показателями успеха относительно крыс, которые безучастно бродили по лабиринту и уворачивались от препятствий лишь из самосохранения, а не ради награды. Многие крысы из всех трех групп заблудились, свернули не туда, некоторые попались в последнюю и самую главную ловушку – клетку с защелкой. Лишь треть все же добралась до рокфора, большинство по воле случая и, конечно, потому что они просто продолжали двигаться. Некоторые достаточно быстро бегали, чтобы не попасться в ловушку, некоторые двигались слишком медленно, и ловушки закрывались раньше, чем крысы успевали до них добраться. Не было никаких причин, почему успеха добился именно тот, кто добился. Просто крысы, бегущие по лабиринту, следующие от перегородки к перегородке, действовали в своем ритме; их выбор, их инстинкты не имели значения.

Дорогие читатели, думаю, метафору в этом случае пояснять не нужно?

Аналогий с сыром можно не проводить.

В семь тридцать Шона все еще нет дома, так что я отправляю Никки в пиццерию за углом, а когда он спрашивает, нельзя ли ему заскочить в магазин и купить себе «Скиттлз», я думаю – черт возьми, я же не его мать! – и вручаю ему три лишних доллара. Я попросила бы его прихватить бутылку дешевого вина, но мне было бы неприятно узнать, что он подделал удостоверение личности. Нью-йоркские подростки и не на такое способны.

Впрочем, я в двенадцать совсем ничего собой не представляла. Моя старшая сестра Райна считалась уверенной в себе (теперь она работает в ведущей юридической компании, у нее идеальный муж и четверо детей); младшего брата Оливера считали творческой личностью (теперь он – учитель йоги в уединенной индийской обители, и его «твиттер» читают больше ста тысяч человек; как ни парадоксально, Райна, кажется, равнодушна к йоге, хотя откуда мне знать?).

Но что касается меня – я всегда была никем. Просто Уиллой, которой лучше было бы родиться Уильямом. Я не ходила, как Никки, за всеми по пятам и не засыпала их вопросами – но свои вопросы были и у меня. Я не была лидером, не была изгоем, не была умной, не была глупой. Я всегда была довольно симпатичной – темные волосы, большие глаза, – но недостаточно красивой, чтобы моя внешность что-то значила; у меня довольно поздно выросла грудь, так что девственности я лишилась только в первый год учебы в колледже, в ноябре. Еще раньше я познакомилась с Ванессой – она говорила мне, какой надо быть, и я ее слушалась. Я носила мартенсы (пока они не вышли из моды), я говорила, что пиво «Амстел» гораздо лучше слабоалкогольного напитка «Зима» (втайне предпочитая последний), я научилась танцевать под Принса и курить, не кашляя, я перецеловала достаточно парней, чтобы наконец переспать с одним из них.

Но в двенадцать? Кто знает, какой я была. В мой двенадцатый день рождения мы с мамой отправились в Диснейленд. Я была слишком взрослой для подобных развлечений, но она предложила, а я никогда там не была, и к тому же мы с мамой мало времени проводили вместе, поэтому я обрадовалась, захлопала в ладоши и крепко ее обняла, услышав такое предложение. Но в первый день путешествия, когда мы как раз собрались съехать с «Поющей горы», карусели сломались. Совершенно сломались. Нас даже показывали в местных новостях.

Мы висели над пропастью почти пять часов – ни вверх, ни вниз, только болтались из стороны в сторону. Где-то на четвертом часу пыток парень за нашей спиной, молодожен из Кентукки, начал вопить, что подаст в суд на Уолта Диснея. Его юная супруга визжала: «Да!» и «Покажи этим засранцам!»

Четверо пассажиров в машинке перед нами оказались довольно близко от бассейна, так что они решили рискнуть и прыгнуть туда. Трое сразу же выскочили из воды и вскарабкались на бортик, а четвертая все никак не появлялась, и я ждала, ждала, ждала, задержав дыхание, и думала: неужели такова судьба этой женщины, неужели ей на роду написано выпрыгнуть из машинки на «Поющей горе», сломавшейся из-за перегоревшего предохранителя, упасть в бассейн и утонуть? Наконец она показалась над водой и закричала, что сломала лодыжку, так что одному мужчине пришлось прыгать в воду, чтобы ее спасти. Мама наблюдала за всем этим с неизменным стоицизмом, который я унаследовала от нее, – отчасти завороженная неясной перспективой, отчасти неуверенная, можно ли быть этим завороженной; посмотрев на меня, мама пожала плечами.