Чтение онлайн

Это – самоочевидные факты. А все же, отвечая на это, мы скажем, что все было не так; что Т. о., как организация, обучает не какой-то специальной религии, а тому, чтобы терпимо и на деле принимать все религии, никоим образом не вмешиваясь в них, или даже не выспрашивая своих членов об их религиозных убеждениях, равно как наших крючкотворов и даже дружественно настроенных противников, чтобы они не чувствовали себя обиженными. Напротив, десять к одному, что они не приведут вас в замешательство следующим безапелляционным возражением:

«Как такое может быть, тогда как вера в „эзотерический буддизм“ – это sine qua non [777] для принятия собрата вашего Общества?

Дальше напрасно возражать; равно как и убеждать наших противников, что вера нашего Общества в буддизм, эзотерический либо экзотерический, не более ожидаема и необходима, чем почитание обезьяньего бога Ханумана и его единственного хвоста или вера в Магомета и его обожествленную кобылу. Бесполезно стараться объяснять, несмотря на то, что в Т. о. так же много браминов, мусульман, парсов, иудеев и христиан, как и буддистов, и прочих подобных им, кто вряд ли станет последователем Будды и даже буддизма, каким бы тот ни был эзотерическим. Их невозможно заставить постичь оккультные доктрины – небольшое количество фундаментальных учений, о которых поверхностно изложено в «Эзотерическом буддизме» мистера Синнетта – хотя там рассказано не обо всей теософии, и даже не обо всех тайных доктринах Востока, а описана лишь малая их часть: оккультизм как таковой в качестве одной из теософских наук или религия-Мудрость, но никоим образом не теософия в целом.

Эти понятия настолько прочно укоренились в сознании среднестатистического британца, что все это выглядит как если подойти к нему и сказать, что русские – не нигилисты и панслависты и что не все французы ежедневно едят лягушек: любой британец откажется вам верить. Похоже, предубеждение против теософии становится частью национального сознания. Ибо почти три года автор настоящей статьи – которому помогали в ее написании уйма теософов – тщетно пыталась вымести из мозгов публики кое-что из этой фантастической неразберихи и чуши, которыми приправлены все эти воззрения; и вот теперь она на грани того, чтобы в полном отчаянии отказаться от этой попытки! В то время как половина англичан будет продолжать путать теософию с «эзотерическим будд-измом», остальные будут продолжать произносить благородное на весь мир название Будды так, как привыкли его произносить – масло. [778]

Именно подобные люди породили утверждение, которое ныне принято легкомысленной прессой за достоверное, что «Теософия – это не философия, а религия» и «новая секта».

Бесспорно, теософия это не философия, просто потому, что она включает в себя все философии, равно как и каждую науку и религию. Но прежде чем еще раз доказать это, было бы уместно спросить, какое же количество наших критиков сообщало о таком хотя бы отчасти верном определении этого слова, впервые введенного Пифагором, что им пришлось так легкомысленно отрицать систему, о которой, похоже, им известно намного меньше, чем о философии? Неужели они ознакомились с лучшими и самыми последними определениями, или даже с точкой зрения насчет нее сэра У. Гамильтона, которая уже считается весьма старомодной? Похоже, что ответ будет отрицательным, иначе бы они поняли, что каждое такое определение доказывает, что теософия – есть мощный синтез философии в ее самом широком абстрактном смысле, как и в ее особых условиях. Давайте попытаемся еще раз прояснить и кратко выразить определение теософии и показать, что она является прочнейшим корнем и сущностью всех наук и систем.

Теософия – «божественная мудрость» или «мудрость бога». Следовательно, она должна быть источником жизненной силы этой системы (философии), которая определяется как «наука о божественных и человеческих вещах и причинах, по которым они происходят» (сэр У. Гамильтон), теософия одна владеет ключами к этим «причинам». Взяв же ее самую элементарную классификацию, мы обнаруживаем, что философия – это любовь к мудрости и ее поиски, а также «знание феноменов, объясняемых с ее помощью, и их разрешение, как объяснение причин и смысла, сил и законов» (Энциклопедия). Когда подразумевались Бог или боги, в любой стране это становилось теологией; когда подразумевалась материальная природа, это называлось физикой и естественной историей; то, что относилось к человеку, называлось антропологией и психологией; и когда это поднималось до более высоких областей, то становилось известным под названием метафизики. Такова философия – «наука о действиях и последствиях, которые они вызывают» – это очень высокая духовная доктрина кармы, самое важное учение, имеющее в каждой религиозной философии свое особое наименование, и теософский принцип, который не принадлежит ни одной религии, но объясняет их все до единой. Философию также называли «наукой о вероятных вещах, о том, насколько они вероятны». Это непосредственно применяется к теософским доктринам, а также к тому, что они отвергают чудо; но едва ли это можно применить к теологии или какой-либо другой догматической религии, каждая из которых принудительно навязывает веру в невозможные вещи; ни к современным философским системам материалистов, которые отвергают даже «вероятное», всякий раз, когда последнее противоречит их суждениям.

Теософия претендует объяснить и примирить религию с наукой. Мы нашли у Дж. Х. Льюиса («История философии», том 1. Пролегомены, с. xviii) утверждение, что «философия, отделив свои самые широкие концепции от обеих (теологии и науки), представляет доктрину, которая содержит объяснения участи мира и человека». «Здание философии – есть систематизация концепций, выработанных наукой… Наука создает знание, а философия – доктрину…» (цит. соч.) Последняя может стать полной только при условии обладания этим «знанием», и эта «доктрина» пропустила через решето Божественную Мудрость, или теософию.

Юбервег («История философии») определяет философию как «Науку основ», что, как известно всем членам Общества, и утверждает теософия в своих дочерних науках, таких как алхимия, астрология и главным образом – в оккультных науках.

Гегель относится к теософии как «созерцанию саморазвития Абсолюта» или, иными словами, как «представлению Идеи» («Darstellung der Idee»).

Вся тайная доктрина опирается на то, что название – это атом – и есть подобное созерцание и запись этих наблюдений, насколько хватает языка и насколько ограничена мысль, при помощи которой можно запечатлеть бесконечно сложные процессы.

Таким образом, становится очевидным, что теософия не может быть «религией» и менее всего является «сектой», но это истинная квинтэссенция самой высшей философии во всех ее аспектах. Показав, что лежит под нею и полностью отвечает на все описания философии, мы можем добавить к вышесказанному еще несколько определений сэра У. Гамильтона и доказать наше утверждение, продемонстрировав те же самые стремления в теософской литературе. Действительно, это довольно простая задача. Ибо разве «теософия» не включает «науку о вещах, явно происшедших из основных начал», равно как «науку об истинах, воспринимаемых и абстрактных»? Разве наука не проповедует «применение разума в своей законной области» и не создает какую-нибудь из своих «законных областей» – чтобы выяснять «науку первоначальной формы эго или ментального себя», также как и обучить секрету «абсолютного различия идеального и реального»? Из всего этого несомненно, что согласно каждому определению философии – старому или новому – тот, кто изучает теософию, изучает самую высшую трансцендентальную философию.

Нам не надо далеко удаляться от этого рассуждения, чтобы детально отметить глупость подобных утверждений касательно теософии и теософов, которые мы обнаруживаем чуть ли не ежедневно в общественной прессе. Такие определения и эпитеты, как «новая модная религия» и «изм», «система, изобретенная высшей жрицей теософии» и другие неразумные замечания, возможно обретут свою собственную участь. Они встречались и в других ситуациях, оставленных нами без внимания.

Наш век считается исключительно критическим: век, который подробно все анализирует, и публика отказывается допускать что-либо, предложенное на рассмотрение, прежде чем эта тема не будет изучена самым тщательным образом. Это – предмет гордости нашего столетия; но это отнюдь не мнение беспристрастного наблюдателя. Во всяком случае, это мнение чрезвычайно преувеличено с тех пор, как подобная хвастливая дотошность в анализе применяется к тому, что никоим образом не затрагивает национальные, общественные или личные предрассудки. С другой стороны, все это зловредное и разрушительное для репутации, порочно и оскорбительно-клеветническое, но принимается с открытыми объятьями и весельем, и тем самым превращается в постоянные публичные сплетни, без всякой проверки или хотя бы малейшего колебания, и с поистине слепой верой самого гиблого сорта. И мы бросаем вызов противоречию такого рода. Ни сами популярные личности, ни их работа не рассматривается в наши дни по их действительной ценности, а просто по личности автора и предубежденному мнению масс. Теософы даже не смеют надеяться, что их работы будут заново перепечатаны во многих нелитературных журналах благодаря их заслугам, а не исключительно из-за сплетен об их авторах. Такие издания, пренебрегающие правилами, сначала припасают для читателя Аристотеля, который сказал, что критика – это «вполне обычное суждение», и при этом решительно отказываются принять любую теософскую книгу, не говоря уже об ее авторе. И в результате первая судится по разрозненным мыслям последнего, клевета на которого беспрерывно печатается в ежедневных газетах. Личность автора висит подобно темной тени между мнением современного журналиста и неприкрашенной истиной; и в конечном счете на его труд обращают внимание ничтожное количество людей во всей Европе и Америке, которые хоть как-то разбираются в учениях нашего Общества.

Как же правильно относиться к теософии или даже к Т. о.? Я не скажу ничего нового, утверждая, что настоящий критик по крайней мере обязан разбираться в вопросе, который он принялся анализировать. И не будет слишком рискованным добавить, что ни один из Терситов нашей прессы не знает даже самым отдаленным образом, о чем он говорит – и таким образом из большой рыбины получается крошечное жаркое; [779] всякий раз, когда слово «теософия» напечатано и ухвачено читательским оком, за ним обычно следуют оскорбительные эпитеты и инвективы, направленные против некоторых теософов. Современный издатель, угождающий вкусу миссис Гранди, [780] напоминает героя Байрона: «Он не знал, что сказать, и поэтому стал клясть». Примерно так он всякий раз ведет себя, когда встречается с чем-либо, недоступным его пониманию. Все подобные проклятия неизменно основаны на старых сплетнях и банальном объявлении «помешанными» тех, кто «придумал» теософию. Имей островитяне Южного моря свою ежедневную прессу, они бы, бесспорно, обвинили миссионеров в изобретении христианства для того, чтобы накликать беду на их местный фетишизм.

Доколе, о, ослепительные боги истины, доколе будет продолжаться эта ужасающая умственная слепота «философов» девятнадцатого столетия? Сколько же еще они будут утверждать, что теософия – не национальная принадлежность, не религия, а только лишь универсальный научный кодекс и самая трансцендентальная этика, которая была известна всегда; она лежит в основе каждой нравственной философии и религии; и ни теософия per se и даже ни ее скромный недостойный движитель, Теософическое общество, не имеет никакого отношения к какой-либо личности или личностям! Отождествить ее с ними – это показать себя печально отстающим в логике и даже здравом смысле. Чтобы отвергать это учение и его философию под предлогом, что его лидеры или, точнее, один из его Основателей, подвергнуты различным обвинениям (так и не доказанным) – это глупо, нелогично и абсурдно. По правде говоря, это настолько же нелепо, как во времена александрийской школы неоплатоников, которая была в своей сущности теософией, отрицать ее учение, потому что оно пришло к Платону от Сократа и потому что афинские мудрецы, кроме того что имели приплюснутые толстые носы и лысые головы, обвинялись в «богохульстве и развращении молодежи».