Чтение онлайн

Если корзина переполнялась, дед связывал у рубашки рукава, получался приличный такой мешок, куда можно было класть грибы. Когда мы возвращались, бабушка Тамара махала нам рукой с террасы и смеялась: «Дед снова в майке возвращается – значит, опять много грибов нашли!»

Когда деду было не жалко меня будить, он брал меня в сад. Сам он привык вставать рано, часов в пять утра, а меня будил около семи. «В конце сада у нас две сливы вкусные растут, пойдем собирать!» Обычно я видел сливы только осенью, когда мама приносила их в маленьком пакете с рынка, где они продавались за большие деньги. О, сливы! О, собирать! Я радостно хватал корзину и бежал со всех ног. Ну откуда я мог знать, что сливы растут не только на кустах, но и на деревьях? Деревья были большими, с толстыми узловатыми ветками, сплошь синими от слив. У них был медовый солнечный вкус, и первые пять минут ты ел их одну за другой и был не прочь остаться под этим деревом навсегда, а к вечеру сидел ошалевший от усталости и жары, глядя на ряды корзин, и думал: «Видеть их больше не могу!» Потом эти сливы раскладывали сушиться на террасе, и из них получался лучший на свете чернослив, а из других бабушка варила в большом чугунном котле невероятно вкусный соус ткемали.

У всех в округе были большие сады. Как-то раз с соседскими мальчишками мы устроили на один из них набег. И не спрашивайте почему. Так надо. Сначала ты играешь в футбол и разведчиков, лазишь по горам и купаешься в ледяной горной речке, а потом идешь брать штурмом первую попавшуюся крепость или чужой сад. Если ты настоящий джигит, конечно, а не сопливый мальчик, место которому возле бабушкиной юбки. Настоящий мужчина всегда идет первым и лезет на самый верх огромной старой яблони, куда и смотреть-то страшно. Когда хозяин сада, дедушка Вано, выходит на шум, все мальчишки убегают, а я остаюсь один на вершине. Дедушка Вано кричит снизу: «Бичо, гижи хар?» – что значит «Совсем дурак, да?» – а я сверху отвечаю по-русски: «Дедушка Вано, простите, но я по-грузински не понимаю!» Спускаюсь с яблони и, пряча глаза, начинаю объяснять, что меня зовут Бесо и я приехал к деду Мише и бабушке Тамаре из России. Он слушает меня и начинает улыбаться: «Бесики, вах, какой ты стал большой и сильный мальчик! А ты помнишь, как я тебя на руках держал, когда ты вот такой малюсенький был?» Целует, треплет по щеке и смеется в усы. Затем берет под навесом большую плетеную корзину и ведет меня туда, где растут самые большие и вкусные фрукты. Срывает солнечные пушистые персики, фиолетовый спелый инжир, ароматные прозрачные груши и виноград. Когда корзина напоняется, ведет меня в дом, зовет бабушку Марико, и пока та тискает меня, как какого-то первоклассника, уходит куда-то и возвращается с большой бутылью вина. А это для дедушки Миши от дедушки Вано!

И вот неудачливый Робин Гуд возвращается домой с огромной корзиной фруктов и бутылкой вина, бабушка разводит руками, но, поскольку с русским внуком может объясняться только жестами и улыбкой, правды добиться ей не удается. На шум прибегает двоюродная сестра Тина, она уже все откуда-то знает, быстро начинает тараторить и хихикать, как это умеют только младшие сестры. В отличие от бабушки, она прекрасно говорит по-русски и немедленно начинает изображать взрослую. Складывает руки на груди и, делая большие круглые глаза, строгим голосом спрашивает: «Бесики, зачем ты залез к дедушке Вано в сад? Разве тебе своих фруктов мало?»

Невыносимо хочется дернуть ее за косичку, но ты сидишь с непроницаемым гордым лицом и молчишь, разглядывая узоры на скатерти. Мужчина может только победить или проиграть – третьего не дано. Сегодня ты сражался, но проиграл – и остается только геройски умереть. Или получить дедушкиного ремня, что, в общем-то, одно и то же…

А дедушка Миша никогда не ругал внука. Дед мне доверял. Но вопросы воспитания решал куда лучше маститых педагогов и психологов. Дед спокойно выслушивал бабушкины причитания, качая головой, затем позвал меня: «Мальчик! Вы с отцом собирались в выходные на стадион (это был матч между московским «Спартаком» и «Динамо-Тбилиси»), но, видимо, тебе больше нравится лазить по чужим яблоням, чем смотреть большой футбол, поэтому я попрошу, чтобы он тебя не брал, пока ветер из головы не выветрится». Надо было видеть мое лицо в этот момент, когда я только вчера показывал деду календарь чемпионата и купленные отцом билеты на матч. Билеты на лучшие места, между прочим…

Когда до меня дошел смысл сказанных слов, небо обрушилось на землю, и перед моими потрясенными глазами встал весь ужас совершенного мною поступка. Плакать было бесполезно, стало бы только хуже. Зато этот урок я запомнил на всю жизнь.

А дед как ни в чем не бывало шел в подвал, наливал из бочки золотистого семилетнего вина для дедушки Вано, потом шел на пасеку за невероятно пахучим медом для бабушки Марико и отправлял меня к ним с ответными дарами. Он был мудрый и добрый, мой грузинский дедушка Миша. Дед хотел, чтобы его внук-первенец вырос мужчиной, и настоял, чтобы меня, как когда-то моего отца, с ранних лет отдали в спорт. Бабушка Тамара качала головой и хотела, чтобы я учился в музыкальной школе и стал известным пианистом, для чего было куплено старинное немецкое пианино, на котором я играл школьные сонаты и «Собачий вальс». Компромисс длился недолго: мне разрешили бросить фортепиано через год, когда я занял второе место на городских соревнованиях по дзюдо.

Денис с мамой – Верой Витольдовной. Тбилиси, 1973 г.

Моими первыми тбилисскими друзьями были Славка, Андрей и Женька. Славка был белорусом, Андрей – русским, чьи предки-казаки когда-то жили в Крыму, а потом перебрались сюда, Женька – армянин, которого, как и его деда, по-армянски звали Жан. Но для нас он был Женькой – лучшим футболистом и первым заводилой в наших шалостях. Его отец был директором на большой швейной фабрике и всегда заставлял Женьку ходить в глаженых брюках и чистых рубашках, отчего тот невыносимо страдал и часто рвал их в смертельных битвах и на высоких заборах. Вместо того чтобы слушать Женькины разумные объяснения, что стрелки на брюках на войне – не главное, отец вдевал нитку в иголку и заставлял его зашивать.

Все мальчишки на свете знали, что главное на войне – это стоять за Родину и правду. Этому учили нас деды-фронтовики, и об этом читали мы в наших любимых книжках. Откуда тем наивным, солнечным мальчикам было знать, что демократия и свобода, которая накрыла бывший СССР, как цунами, окажется дамой ветреной, непостоянной и с легкостью будет менять фаворитов одного за другим, всегда оставаясь правой?

На моих глазах демократия в Грузии побеждала несколько раз. На одних каникулах, когда я приезжал, она побеждала под одними знаменами, в следующий раз – под другими. Первый раз – когда на смену Звиаду Гамсахурдии, оказавшемуся потом «собакой», к власти пришел кремлевский перевертыш Эдуард Шеварднадзе, предавший своих товарищей по ЦК и обрекший Грузию на анархию и нищету. При бывшем министре иностранных дел СССР разграбление одной из самых процветающих республик Советского Союза совершалось с государственным размахом: всю промышленность ломом вывозили в Турцию, в министрах ходили воры в законе, а в Тбилиси, где когда-то не было дискотек, потому что это считалось аморальным, наркотики продавались на каждом шагу.

Когда я приезжал, мои одуревшие от телевизора родственники рассказывали мне о победе над страшной русской империей, дружбе с американским маршалом Джоном Шотикашвили, скором золотом дожде с Запада и новых невероятных перспективах. Так говорили мой дядя, известный реставратор, окончивший Волгоградский университет, другой дядя, чей бизнес процветал в Тюмени, тетя-историк и родной отец, познакомившийся с моей русской мамой в Екатеринбурге, где они учились. У нас в России магазины в это время стояли пустыми, и кроме Москвы повсюду были продуктовые карточки. Здесь полки магазинов ломились от изобилия, везде висели портреты Иосифа Виссарионовича, а мои рассказы считали выдумками и кремлевской пропагандой. Все в один голос твердили о лучшем в мире вине, невероятно вкусном грузинском чае и чудесных мандаринах, на которых грузинская экономика будет расти как на дрожжах. Россия еще не знала, что она – страшная кровожадная империя, и продолжала поставлять в республику нефть, газ и электричество за копейки, пока ей твердо и решительно не указали на дверь.

Затем демократия победила с «революцией роз», когда к власти пришел незваный сын грузинского народа с американским паспортом Михаил Саакашвили, а мальчики на джипах расстреливали людей прямо на улицах Тбилиси. На вопросы о Шеварднадзе родственники дружно махали на меня руками и плевались. Свет в Тбилиси включали только утром и вечером, повсюду на балконах громыхали генераторы, а на проспекте Шота Руставели вместо роз продавали дрова. С моим знанием грузинского на прогулки по вечернему Тбилиси меня одного уже не отпускали. Мой земляк, полковник Илья Константинович Новожилов, с отличием окончивший знаменитое Тбилисское высшее артиллерийское командное училище, откуда вышла большая часть командного состава теперешней грузинской армии, со слезами рассказывал, как соседи, с которыми он вырос в одном дворе, вдруг перестали с ним общаться, а потом начали называть русским оккупантом. Все мои друзья детства из Тбилиси к тому времени уехали. Как сказал мне отец, уехали на Родину. «Какую еще Родину? – недоумевал я. – Здесь жили их деды, они здесь родились. Здесь их Родина!» На что он ласково гладил меня по голове, приговаривая: «Чемо бичо, гижи хар!» что означало: «Мой мальчик совсем глупый».

В это время мальчик учился в Тюменском государственном университете со своим лучшим другом, тоже грузином, Георгием Хижняковым, будущим главным тренером взрослой сборной России по карате. Он подошел ко мне после вступительных экзаменов и спросил: «Тебя зовут Бесо Ахалашвили? Я тоже грузин. Давай дружить!» У нас на курсе учились две девчонки из Тбилиси (кстати, круглые отличницы), а их старшая сестра – на историческом. В ресторане дяди моего друга в центре Тюмени, за бутылкой хорошего вина (другой его дядя был мэром Казанки, что за Ишимом), наши многочисленные грузинские родственники и знакомые в один голос рассказывали глупым студентам о демократичной процветающей Грузии, на которую они почему-то любовались из глубины страшной кровавой империи.

Иногда грузины и правда ведут себя как дети. Дети не умеют любить наполовину, дети любят всем сердцем. Таких любит Бог, а враги ненавидят. Для хороших политиков грузины слишком искренние и простодушные. Когда я выучился читать, бабушка подарила мне три книги: «Грузинские народные новеллы», по которым православие можно учить как по катехизису, роман «Бесики», посвященный грузинскому поэту и известному политическому деятелю, в честь которого меня назвали, заключившему мир с Россией на вечные времена, и «Иверский патерик» Михаила Сабинина о жизни грузинских святых. Они были плохими политиками, эти великие грузинские святые, воевавшие с Чингисханом, Тамерланом и Османской империей. Плохим политиком был царь-мученик Иверский Арчил II, который, вместо того чтобы склониться перед османскими захватчиками, выбрал смерть за Христа. Мученики князья Аргведские Давид и Константин, великомученица царица Кахетинская Кетевани, святая мученица царица Ранская Шушаника, благоверный царь-мученик Карталинский Луарсаб, мученик князь Бидзина Чолокашвили, князья-мученики Элизбар и Шалва, эриставы Ксанские, мученик князь Константин, мученик князь Шалва, правитель Ахалцихский.