Чтение онлайн

Она говорила с коммерсантом, но смотрела на Терезу, и смотрела внимательно. Уходя, она даже приказала сеу Гастону поискать в Баии черный китайский креп и, взявшись за ручку двери, улыбнулась Терезе. Эта улыбка была для Терезы неожиданной.

Портниха села, они беседовали в столовой.

– Дона Леда прислала меня к вам с просьбой дать ей ваш бежевый с зеленым туалет с большими карма­нами, вы знаете, какой?

– Да, знаю.

– Чтобы снять фасон, она находит его великолепным, я – тоже. Кроме того, все ваши туалеты прекрасны. Я слышала, что весь ваш гардероб идёт из Парижа, даже нижнее бельё, правда?

Тереза рассмеялась. Доктор покупал ей бельё в До­мах моды в Баии, у него был хороший вкус, и он любил выбирать и одевать Терезу не только для выхода из дома, но и на каждый день. Тряпки на все случаи жизни по последней моде, привозимые из каждой поездки, полные шкафы; без сомнения, это он делал, чтобы возместить ущерб от уготованной Терезе затворнической жизни. Из Парижа? Надо же, чего только не услышишь в этом маленьком городе, невозможно и представить себе!

Тереза встала, чтобы идти за платьем. Боясь получить отказ, портниха не отважилась спросить разрешения последовать за ней, а просто пошла и не удержалась от восклицаний, когда Тереза распахнула дверцы старинных шкафов. Вот это да! Ой, Боже правый! Да такого приданого нет ни у кого в Эстансии! Ей захотелось потрогать руками, посмотреть подкладку и шитьё, прочесть, что написано на этикетках магазинов Баии. В одном из шкафов лежало нижнее мужское белье; Фауста стыдливо отвела глаза, возвращаясь к платьям Терезы.

– Ах! Какой прелестный костюм, когда я всё расскажу своим клиенткам, они умрут от зависти…

Тереза заворачивала платье, взволнованная портниха раскрывала саквояж. Некоторые умирают от зависти, глядя на идущую рядом с доктором Терезу, одетую с иголочки; развязывают свои языки и плетут небылицы. Другие, вроде Леды, хвалят её наряды и поведение, относятся к ней с симпатией и находят её не только красивой и элегантной, но и воспитанной. Даже сама дона Клеменсия Ногейра – девяносто килограммов ханжества и величия, – говорят, тоже её хвалила, но что-то не верится. В кругу надменных модных сеньор, блюдущих общественную нравственность, довольно громко и четко высказывались о спорной личности Терезы: она знает своё место, никуда не рвётся, вы считаете, этого мало? Не удовлетворенная таким высказыванием всем известная дама, супруга хозяина фабрики тканей, дополнила со знанием дела и уверенностью: вместо того чтобы критиковать девушку, все они должны были бы благодарить её, что она довольствуется столь малым – купаньем в реке, прогулками, обществом доктора. Да, потому что, если бы она попросила Гедеса водить её на балы, на всякие встречи и праздники, как, скажем, торжество по случаю Рождества Христова, Новый год, месяца Марии, девятидневные и тринадцатидневные молитвы, праздник Святого сердца Господня, на заседание общества Друзей библиотеки, если бы она просила ввести её в семейные дома, и он, имея деньги, право приказывать и старческую страсть, сделал бы всё это, кто был бы первой дамой в Эстансии? Стал бы кто-нибудь сопротивляться требованию Эмилиано Гедеса, Межштатному банку Баии и Сержипе? Разве не глядят из окон на эту пару известные люди города, не наведываются в дом Гедеса, включая падре Винисиуса? И если их не видят на улицах и в других местах каждый день, то это только благодаря сдержанности самого Эмилиано Гедеса и его любовницы, а никак не моральным устоям мужей достойнейших сеньор.

Даже лицемерки стали причитать по поводу обычаев Эстансии. Они столь монархичны, что не допускают, чтобы дамы из высшего света общались с любовницами и сожительницами женатых людей. Тереза хорошо понимала причины, почему дамы Эстансии не искали с ней личных встреч. Дона Леда, посылая к Терезе свою посредницу Фаусту, выразилась вполне откровенно:

– Если бы я жила в Баии, я бы сама пошла к ней, это никого бы не волновало. Но здесь, в Эстансии, при такой отсталости это невозможно.

С просьбой снять фасон её платьев, блузок, пальто, рубашек обращались многие, не только дона Леда. И дона Инес, и дона Эвелина, что с черной родинкой, и дона Роберта, как и уже упомянутая дона Клеменсия, – все дворянского происхождения. Ни одна из них не поклонилась ей на улице, но дона Леда прислала ей в подарок плетеные кружева из Сеары, а дона Клеменсия маленькую цветную гравюру Святой Терезы, очень тон­кий подарок, с молитвой в стихах и отпущением гре­хов.

– Все это говорит за то, что ты, Сладкий Мёд, законодательница моды в Эстансии… – Эмилиано смеялся смехом весельчака, слушая подробности визитов всеми уважаемой местной портнихи Фаусты Ларреты. Она распространялась о семейных неурядицах, хронических заболеваниях, о своей нелёгкой жизни на плоды собственного труда, о расстройствах бракосочетаний, постоянных волнениях, ах, её жизнь – это роман, нет, не роман, а фельетон о любви и обмане.

– На балу по случаю Нового года было пять платьев, скопированных с моих… Не говоря уже о нижнем белье, ведь они даже с трусиков хотят снять фасон. Так вот, законодатель мод в Эстансии не я, а вы, сеньор.

Она показала ему гравюру, полученную от доны Клеменсии, с отпущением грехов тому, кто будет читать молитву святой Терезе, её тёзке.

– Я очищена ото всех грехов и больше не позволю вам ко мне прикоснуться; уберите руку, сеньор греховодник. – И, угрожая ему вечной карой, она подставила ему губы для поцелуя.

Всё было сказано и показано ему, чтобы заставить его смеяться теплым хорошим смехом, держа бокал с портвейном. В последние дни он смеялся реже, был задумчив и молчалив. Но с ней был как никогда ласков и нежен. Чаще приезжал в Эстансию и дольше здесь задерживался. После любовных игр в постели или гамаке он отдыхал, положив голову к ней на грудь.

Старые кумушки пытались с ней сблизиться и даже проникнуть в дом, сообщить ей городские сплетни, но Тереза держалась стойко и хотя очень вежливо, но закрывала дверь перед их носом, не желая слушать ни хулы, ни хвалы ни в свой адрес, ни в адрес доктора.

А несколько дней назад не сдержалась и выставила одну такую сплетницу. Она пожаловала, чтобы попросить какую-нибудь вещицу для благотворительного аукциона. Однако, получив её, не стала торопиться прощаться, а принялась рассказывать одну пикантную историю, скорее скандальную. Не поняв вначале, о чём и о ком идет речь, Тереза слушала.

– Вам уже рассказали, нет? Это же ужас, в Аракажу только об этом и говорят, похоже, с ней не всё в порядке, она не может спокойно видеть мужчину… А муж…

– Кто она? – спросила Тереза.

– Как кто? Дочь доктора, она…

– Замолчите и уходите.

– Я? Вы меня гоните? Посмотрите-ка на неё… Женщина каких… сошедшаяся с женатым человеком…

– Сейчас же вон! Быстро!

Увидев глаза Терезы, сплетница побледнела. Тереза, не желая знать, всё знала. Нет, не от доктора, с его языка не слетело ни одно слово о дочери, но вот его молчание, теперь редкий, бывший столь обычным смех. Я знаю всё, даже когда молчу, делая вид, что ничего не знаю. Вот и Тереза делала вид, что ничего не знает, хотя в последние месяцы кумушки, слуги и друзья перестали касаться неприятных для них, скандальных фактов. Падре Винисиус, вернувшийся с завода, где служил мессу, рассказывал: десятки приглашенных из Баии и Аракажу, такого праздника сегодня не делают нигде, только на заводе в Кажазейрасе. Доктор присутствовал, ни с кем особенно не общался, был любезен со всеми, хозяин дома, не имеющий себе равных. Но праздник в последние годы стал иным, не похожим на прошлые праздники на ферме, с мессой, крещением, свадьбами, обильным угощением, детишками, взбирающимися на намыленный столб, с бегом наперегонки, музыкой и фанданго в доме Раймундо Аликате. Теперь фанданго устраивалось в большом доме, какое фанданго! Когда руководил детьми и племянниками доктор, это было великолепно. Но бал был в разгаре, когда падре увидел, что Эмилиано Гедес вышел из дома в одиночестве и направился к конюшне, где заржал черный конь, при­знав хозяина.

Тереза держалась празднично и весело, была более нежной и самоотверженной, чтобы хоть как-то восстановить мир и радость в доме, тот мир и радость, что давал ей за эти годы доктор.

Эмилиано засыпал поздно и вставал рано. Засыпал, отдаваясь отдыху после долгих и сладких любовных схваток с Терезой, положив ей на живот руку. В последнее время доктор закрывал глаза, но долго лежал без сна.

Тереза это поняла. И, положив голову любимого к себе на грудь, тихонько напевала ему те колыбельные песни, которые напоминали ей о матери, погибшей под колесами автомобиля. «Спи, моя любовь, – пела она, стараясь успокоить сердце доктора, – спи спокойно».

Через оконную штору в спальню сочится утренний свет и освещает лицо покойного. Врач Амарилио появляется в дверях со взволнованным видом, обводит взглядом комнату: Тереза сидит в той же позе.

– Они уже должны бы приехать… – бормочет врач.

Тереза, похоже, не слышит, сидит, как статуя, глаза сухие и потухшие. Стараясь не производить шума, врач удаляется. Ему хочется, чтобы все как можно скорее закончилось.

Близится час, Эмилиано, когда мы оба покинем Эстансию, и навсегда. Такого другого города, столь же гостеприимного и красивого, нет нигде в мире. Наши утра на реке, водопад и заводь, опускающиеся на старинные особняки сумерки, наши прогулки под руку, лунные вечера, напоенные ароматом гардений, ах, Эмилиано, всему этому конец.

Мужчины уже не будут завидовать старому счастливчику! А женщины не будут злословить о его возлюбленной – счастливой девчонке! Их, любовников, попирающих мораль и спокойно идущих с улыбкой на устах, уже не увидят на улице.

К досаде всех сплетниц, придет конец спорам о том, кто займет место в постели Терезы, когда доктор ее оставит.

«Не бойся, Эмилиано. Пусть я не стала сеньорой, как хотел того ты, может, потому, что не сумела, а может, потому, что не хотела. Да и что оттого, если бы стала? Я предпочитаю быть честной женщиной, человеком слова. Хотя до сегодняшнего дня я, в общем-то, была рабой, проституткой, любовницей, но ты не бойся, здешние богачи не получат меня, Эмилиано! Ни один не коснется даже края моей одежды. Твоя гордость – это мое наследство. Уж лучше мне вернуться в пансион Габи.