Чтение онлайн

«Я отлично загорю, — подумал он и тут же аккуратно, по всем правилам, вытащил из воды подлещика. — Жалко, что не видел Матула, жалко, что не видел Кряж, жалко, что не видел весь класс!» — И он забыл о палящем солнце, расцарапанных ногах, занозе в подошве, забыл обо всем.

Следующего леща он подцепил сачком, точно большую рыбу, держа удилище в левой руке.

«Надо тренироваться», — решил он и усердно тренировался: когда вернулся Матула, в садке было уже шесть подлещиков.

— Все в порядке! Я их вытаскивал сачком.

— Разумно, — кивнул старик. — А теперь надень-ка рубашку, не то так обгоришь на солнышке, что света не взвидишь. Если, конечно, еще не поздно. Ну да все равно. Надень же рубаху!

— Дядя Матула, после обеда можно мне опять сюда прийти?

— После обеда мы вздремнем немного, потом пойдем в другое место. Не на одной рыбной ловле мир держится, да к тому ж, если, к примеру, человек будет есть только пироги с маком, то в конце концов ему тошно станет глядеть на них.

Возле шалаша все было по-старому, только тени укоротились, и Серка встретил Дюлу так. точно мальчик имел законное право входить в храм, крытый камышом.

— Ты сумеешь разложить костер?

— Конечно, дядя Матула.

— Хорошо, но сначала погляди, как чистят рыбу. Ступай, Серка, в шалаш. Не бойся, получишь все, что тебе положено.

Но собачонка — недаром она выросла здесь, в камышах, — предпочитала реальность посулам и успокоилась, лишь когда полакомилась рыбьими потрохами.

— Теперь можешь раскладывать костер. Топор там, на обрешетине из дерева.

«Что? Какое решето? Какое дерево?» — оглядываясь по сторонам, призадумался наш Плотовщик.

Перед шалашом росли две ольхи, поодаль ива, еще дальше тополя.

На каком дереве?

На обрешетине в шалаше. Вон на том брусе…

— А-а-а… — протянул Дюла, словно раньше плохо расслышал, и старик добродушно улыбнулся. — А где мне взять дрова?

Матула сделал такой широкий жест, как будто дарил Плотовщику все лесные заросли.

— Где хочешь. Их здесь полно.

Густой кустарник, окружавший полянку, поглотил Дюлу. Он крепко держал топор. Перед ним и позади него густо переплетались кусты ракитника.

«Пи-и-и… — сказала маленькая птичка. — Пи-и-и, пи-и-и…»

Но ее не было видно. Ни птиц, ни комаров, которые здесь, в тени, начали вдруг музицировать и петь.

«Куси-и-и. Куси-и-и..» — тоненькими голосами напевая свою песенку, комары яростно набросились на нашего Плотовщика. В мгновение ока покусали они мальчика.

— Чтоб вас черт взял! — отмахивался от них Дюла, и Матула посмотрел на ракитник, который зашевелился.

«На него уже напали комары. Будет знать, что об эту пору люди не лазают за дровами в кусты».

Плотовщик недолго пробыл в приятном обществе дам-комаров и, потеряв немало крови, стал поспешно выбираться из зарослей на солнечный свет. На полянке кровопийцы отстали от него, и там росла ива, которая чуть ли не сама предложила ему огромный сухой сук.

«Эге, эге! Урок-то пошел на пользу, — кивнул Матула, прислушиваясь к ударам топора».

Разозленный Плотовщик отрубил сук, которого должно было хватить на приготовление обеда, и, присмотрев небольшую лазейку среди кустов, потащил по ней дрова к шалашу.

Комаров не было? — поинтересовался Матула.

Туча! И что они делают в такое время в кустарнике?

Спят.

Но эти не спали.

— Ты же их разбудил. Злые они были, да? Что удивительного! И я всегда просыпаюсь голодный. Дай топор. За шалашом сложен сухой камыш, возьми для растопки, но только наломай его. Вот так… Потом я сам подложу дров, потому что это надо делать умеючи.

Через несколько минут разгорелся огонь, и желтые языки пламени сквозь дым, сопутствовавший их рождению, начали лизать дно котелка. Потом оттуда пошел соблазнительный запах, который привлек внимание не только Серки, но и Лайоша Дюлы.

— Будет уха, дядя Матула?

— Будет, но только через часок. Видел, как я ее готовлю? Правда, горького перца я положил чуток меньше, чем надо было.

— Я люблю, дядя Матула, когда жжет во рту.

— Хорошо, — кивнул старик. — Потом попробуешь. А пока мы можем посидеть в прохладце, в шалаше.

Но Матула выразился не совсем точно, потому что под камышовой крышей тень, конечно, была, но прохлады никакой. Даже Серка, который вместе с людьми забрался в шалаш, высунул язык и принялся охотиться за нахальными мухами.

Солнце стояло в зените, и языки пламени исчезли в его ярком свете, только шипение воды в котелке да пар указывали на то, что костер прекрасно горит.

Но жизнь птичьего царства в полуденный зной не замерла, и Матула немного погодя указал на заросли камыша:

— Смотри. Вон у тополя цапля.

Точно огромная белоснежная пушинка плыла на горизонте. Затем цапля повернула и опустилась на болото.

Там ее гнездо, но птенцы уже выросли.

Вы их видели, дядя Матула?

— У нее трое птенцов. Сегодня мы не поспеем на них посмотреть, но в другой раз наглядимся вдоволь. Дома попроси двуглазку, а то, если мы подойдем ближе, они попрячутся в камыше.

— Бинокль? — догадался Дюла.

— Можно и так назвать. Он еще пригодится, потому как я хочу показать тебе еще и орла. Орла-белохвоста. К вечеру он садится на другой, старый, тополь и потом уж никуда не улетает. Сидит себе. Старик, бобыль. Сдается мне, пристрелили его подругу.

— А новую он не завел?

— Нет. Только одна у него и может быть, другой не обзаводится. Я помешаю немного в котелке.

Матула помешал уху осторожно, чтобы не раскрошить рыбу.

— Ты вечно тут как тут, — пожалуй, даже с одобрением сказал он не отстававшему от него Серке и ласково потрепал пса по морде. — Еще мать его мне служила, да и бабка тоже. Та была справная собака. Никогда не тявкала.

— А как же?

— Молча кусала. С того и начинала. Все обходили шалаш стороной, как огня ее боялись. Ведь в те годы еще таскались сюда разные людишки, а теперь при новых порядках и здесь все по-новому. Теперь и такая собака сгодится.

Серка при слове «собака» завилял хвостом.

Дюла слегка повел плечами под пропитанной потом рубашкой.

— Кажется, я капельку обгорел.

— Капельку? — покачал головой Матула. — Вечером хорошо бы тебе помазаться. У Нанчи найдется какое-нибудь подходящее масло. Надо было поостеречься. Умный человек на чужой беде учится. Но ты еще не человек, а малявка.