Чтение онлайн

В эту ночь Дюла спал беспокойно, ему снились сумбурные сны — кузнечики и букашки, так как кожа у него зудела. Не раз ему чудилось, будто Матула стучит в окно. Но это кошка охотилась на чердаке за мышами. А когда потом старик действительно постучал в окно, Дюла спал так крепко, что Матуле пришлось долго колотить по ставне.

— Эй, лошади забрались в овес!

— Что? — испуганно подскочил наш друг, но тут же собрался с мыслями. — Иду, дядя Матула!

На полу в кухне лежал битком набитый рюкзак.

— Добрая душа Нанчи! — Матула указал на рюкзак. — Я понесу его, а то натрешь себе плечи.

Тут из кладовки вышла тетя Нанчи с двумя банками в руках.

— Вот еще две банки компота. Дюла его любит.

— Если любит, так пусть сам и тащит. В мешке больше нет места.

— А для палинки нашлось?

— Это лекарство, а от компота у людей только брюхо болит. Словом, если Дюла хочет, пусть тащит. Впрочем, с него хватит и двух шерстяных одеял.

— В другой раз возьмем, тетя Нанчи.

Старушка сердито посмотрела на Матулу, однако это его не смутило.

— Пора идти, — сказал он. — Дай бог тебе здоровья, Нанчи! Жареные цыплята в тот раз были знатные.

Пока Плотовщик прощался со старушкой, огромный рюкзак уже пересекал двор, хотя воробьи еще не открыли своего утреннего заседания. Сад, прохладный и тихий, будто хранил ночные тайны; ручей, журча, стремительно прыгал по камушкам, словно до наступления утра намеревался успеть куда-то, а тропка за садами манила вырядившегося в новые сапоги Дюлу как старого знакомого.

— Не тяжело вам, дядя Матула?

— Понятно, тяжело. Сам хочешь нести?

— Если бы я только мог.

— Чего тогда спрашивать?

Плотовщик понял: вопрос его был пустой вежливостью. Или, может быть, он ожидал, что Матула тоже ответит вежливо: «Что ты! Мешок совсем легкий, как пушинка».

И он разочаровался бы в своем названом отце, потому что и слепому видно, что рюкзак тяжеленный. Но тогда зачем было спрашивать? Зачем?

«Ты олух!» — сказал себе Лайош Дюла и намотал на ус, что от пустых разговоров мало проку. Он замолчал, понимая, что человеку с тяжелой ношей не до переливания из пустого в порожнее.

Теперь уже мальчику были знакомы рассветные запахи, и он с закрытыми глазами мог бы сказать, что они проходят по кукурузному или конопляному полю или же поблизости от скошенной люцерны.

На большой вяз он посмотрел как на старого приятеля, только что не поздоровался с ним. На коре старого дерева время оставило свои тайные знаки, и Дюле хотелось спросить Матулу, сколько лет вязу и почему он стоит так одиноко. Но он смолчал, и большой рюкзак продолжал равномерно покачиваться перед ним.

За дамбой тысячи птиц начинали свой день пространной, но тихой беседой, в которой различались надтреснутые голоса цапель, шиканье лысух и гиканье поганок; а на сухой ветке прибрежной ивы каркала серая ворона, зовя своего родича, но его дальний ответ трудно было расслышать.

Дюле теперь уже было знакомо и рассветное дыхание камышовых зарослей, и тяжелый запах болота, а острые листья осоки беспомощно лизали скользкие резиновые сапоги. Широкие голенища надежно защищали исцарапанные ноги, и наш Плотовщик нарочно наступал в лужи, где позавчера размокли и испортились его сандалии.

Услышав плеск воды, Матула оглянулся:

— Хороши сапоги?

— Очень, дядя Матула. Спасибо, что сказали дяде.

— Не стоит благодарности. Я сказал потому, что здесь они сгодятся. Ну, пойдем дальше. Леший возьми этот мешок, хорошо бы его поскорей скинуть.

Когда они поднялись на дамбу, за ней бушевал ураган птиц, но Матула даже не посмотрел в ту сторону и остановился совсем по другой причине.

— Видишь?

— А что это, дядя Матула?

— Мускусная крыса. Ондатра.

Переплывавший реку зверек с коротким и широким туловищем исчез в камышах на том берегу.

— Кусается?

— Если ее схватить. Тогда все крысы кусаются.

— Что она ест?

— Что попадется. Да все: жуков, раков, улиток, даже свеклу и кукурузу. Очень любит пшеницу. Если посеют на берегу пшеницу, опустошит все поле. Но шкурка у ондатры просто загляденье. Двуглазку прихватил?

— Ой, забыл, дядя Матула!

— А ведь я тебе говорил, верно? Значит, у тебя в одно ухо влетело, в другое вылетело.

Пристыженный Дюла молчал, предпочитая не признаваться, что на этом его ловил не только дядя Матула, но и Кендел. Кендел тоже замечал, что он не слушает и тут же следовало: «Продолжайте, Ладо».

Наш Плотовщик поежился и в душе выругал себя за рассеянность. Матула уже свернул от дамбы к чаще ракитовых кустов, и Дюле почудилось, будто ольховые деревья, караулящие шалаш, раскрывают объятия возвратившимся домой путникам.

Сам шалаш словно приветливо здоровался с ними. Его темное нутро, пропахшее камышом, казалось домом, а Серка — членом семьи, радостно встречающим прибывших.

— Отвяжи пса, пусть побегает. — Матула снял со спины рюкзак. — Он запомнит, кто спустил его с цепи.

Пес при приближении Дюлы слегка насторожился, но стоило мальчику отстегнуть цепь, как Серка завилял хвостом. Потом трижды обежал вокруг шалаша и улегся наконец у ног Матулы.

— Ну какой же ты шалый! — побранил Серку старик. — Когда ты ума наберешься?

Плотовщик почувствовал, что эти слова косвенно относятся и к нему.

— Дядя Матула, он ведь молодой.

— Это еще не значит, что в голове должен ветер гулять… Вогнала меня в пот Нанчи, так набила мешок. Ну да приволок, и кончено дело. Передохнем чуток, потом наведем тут порядок.

Старик сел, сел и Дюла. Серка лежал, растянувшись, возле закопченной печурки, и некоторое время слышался только далекий птичий гомон. Заря в небе сменилась синевой, роса — туманом, а мягкий свет — солнечным сиянием.

— Как чудесно здесь, дядя Матула!

Старик молчал. Он закурил трубку и следил за легкой струйкой дыма.

— Хорошо тому, кто любит все это, — сказал он немного погодя. — Я обыкновенно тут живу, а когда зимой переберусь к дочке, то задыхаюсь в доме, даже от табака нет никакой радости, и к весне маюсь, как хворый пес. Потом выползаю сюда, поправляю шалаш, если он осел под снегом, и домой уже ни ногой.