Чтение онлайн

Как-то раз подошел ко мне один дембель. Говорит, смогу ли статью в боевой листок написать, что его несправедливо командиры притесняют. А он залётчик ещё тот был. Ему на дембель пора, а за все его выкрутасы отцы-командиры пообещали, что он выйдет из части 31 декабря в 23.50. Он – ко мне, мол, напиши статью, что так нельзя с людьми. Ну, я чего-то попробовал. Отдал ему, он прочитал, сказал – то, что надо. Даже не помню, опубликовали её или нет, но парня уволили нормально, не под Новый год. А меня сделали редактором боевого листка. И, в общем, я так скажу: чтобы заслужить уважение в мужском коллективе, совсем не обязательно быть сильным. Главное – умным.

Да и с матом я потом разобрался. Уже когда в институте учился. Был у нас один профессор лет восьмидесяти. Мужик с изысканными манерами, всегда в белоснежной рубашке, с запонками и платком в нагрудном кармане. В Великой Отечественной разведчиком был, а у нас этику читал. Так вот на вопрос, зачем же нужен мат, он нам сказал, что это лексика «последней черты». Когда нужно сделать то, на что никаких сил человеческих нет. Например, подняться из окопа в атаку под шквальным огнем. И так страшно в этот момент, что ничего, кроме мата, не поможет. Это он, фронтовик, сказал – он-то знает.

Так что, когда сейчас на улицах матерятся, я сразу морщусь. Какой-то детский лепет. Кстати, если б мне довелось ещё раз последний школьный звонок услышать, вот тут бы я точно сильно выругался. Ведь это почти что подняться из окопа. Ну, или, примерно, так.

ЦВЕТ ОСЕНИ

Перед десятым классом мне пришлось перейти в новую школу. Так вышло. Отец ушел в рейс куда-то в свою Арктику чуть ли не на год. Мать переехала к родителям, потому что надо было им помогать. А мне, с учетом прописки, пришлось сменить школу. Тогда с этим было строго.

Так я и попал в чужой класс. Как оказалось, спортивный.

Мои одноклассниками стали пловцы, которые чуть ли не с пяти лет тренировались по два раза в день. Плелись к шести часам утра в бассейн, рассекали там свои стометровки. А вечером, после уроков, всё повторялось еще раз. Не знаю, почему меня запихнули к спортсменам: ни в чем подобном я никогда себя не проявлял. Наверное, просто в параллели не было других свободным мест.

Для меня это, конечно, был не самый хороший вариант: оказаться новичком в чужой для себя среде всегда непросто, а тут уж она была совсем чужая – кругом сплошь атлеты разных разрядов. Но выбирать не приходилось. Да тогда я об этом и не думал.

Зато хорошо помню непривычно теплую осень того года. С яркими красками пунцовых рябиновых аллей и желтых березовых палисадников. Откуда они только взялись? Никогда не замечал их раньше. У нас в городе парков и скверов-то – всего ничего, да и сами осенние цвета – желтые, оранжевые, красные – в наших краях живут от силы неделю, не больше. Разольются на несколько дней, а потом быстро увянут под дождями со снегом и северными ветрами. Но сейчас, спустя годы кажется, что те дни были бесконечными и такими навсегда остались в памяти. По крайней мере, моей.

Ветер тогда был мягким и совсем не суровым, а голову кружил терпкий аромат замирающего леса, которым были напоены даже городские улицы. На вдохе он пробирал до самых кончиков пальцев, наполнял легкие и был таким настоящим, глубоким, и потому казалось, что и всё вокруг – настоящее, подлинное.

Наверное, у каждого в жизни бывает такая осень. И в глубине души ты всегда будешь помнить её и стараться найти и вдохнуть тот самый кружащий голову воздух прелой листвы.

– Это запах свободы, – сказал бы мой сын, и, пожалуй, был бы прав. Свобода кружит голову, тревожит, зовет вперед, а ты не знаешь, что с ней делать, и потому прыгаешь на скейт и летишь вперед, в неизвестность, толком не понимая, что делать с этой свободой.

Хотел бы я, конечно, сказать ему в ответ, что свобода – это хорошо, только вот каску на голову было бы неплохо надеть, когда полетишь ей навстречу. Но в этом невысказанном диалоге я промолчал – как промолчал и сын.

Вспоминаю, как сразу после начала учебного года, в первые дни сентября мы бегали смотреть на больших начальников из столицы, которые приехали в наш город вручать Звезду Героя. Тогда всё было уже не так строго – скорее, приподнято. Уборщицы в соседнем магазине намывали с мылом не очень-то ровные бетонные ступеньки крыльца. Экипажи траулеров, стоявших на рейде залива, красили обращенные на город борта и оставляли как есть те, что смотрели на другую сторону. Курсанты Высшей мореходки в своей парадной форме стояли в оцепление вокруг ДК имени Сергея Мироновича Кирова, где проходила сама церемония. А мы, не сговариваясь, всем классом удрали с уроков и смешались с толпой, чтобы увидеть, как руководство страны будет вручать нашему городу – кому, как не нам! – высокую награду.

Учитель, с урока которой мы и сбежали «смотреть на Горбачева», ни словом не упрекнула нас за опоздание и лишь спросила:

– Ну, вы хоть что-то увидели?

Мы, конечно, ответили «да». Хотя уверенности в этом не было. Видели людей издалека, а кто там был среди них, установить невозможно.

Тогда мы не знали, что станем последним городом-героем большой страны, дни которой уже были сочтены. Ей оставалось жить всего несколько лет.

Но мы были молоды, и ветер надежды наполнял наше дыхание, заставлял быстрее биться сердца и рождал предчувствие чего-то большого и настоящего. Всё было в новинку и всё казалось интересным: наивное ощущение взрослой жизни, повзрослевшие и похорошевшие девушки, которые не торопились обращать на нас внимание, то самое ощущение безграничных возможностей, которые появляются на твоем горизонте, когда тебе всего семнадцать лет.

В классе, куда я попал, был однозначный лидер, вокруг которого крутилась вся жизнь. Александр выделялся даже на фоне спортсменов – был самым сильным и ярким из всех. С ним считались, его слушались и боялись, опасались попасть на язык. Жизнь класса крутилась где-то рядом с ним и теми, кто был рядом. А я, как и все, не хотел оставаться один. И остро стремился к признанию новых знакомых.

Но как-то так выходило, что я был чужим – почти что человеком с другой планеты. Я же не мотался, как они, с утра до вечера по дорожкам бассейна с реактивной скоростью то брасом, то кролем. Я и разницы-то между этими дисциплинами толком не знал. Так, между нами говоря, вообще не умел плавать. Так уж получилось.

Про успехи в других видах спорта, про дыхалку и всякие бицепсы говорить тоже не приходилось. Как ни искал я их у себя, они особо не проявлялись. Вот и плелся на всех забегах где-то в хвосте итоговой таблицы. С такими данными на авторитет среди спортсменов рассчитывать особо не приходилось.

После всех этих отжиманий и прыжков во время уроков физкультуры мы садились на брусья, турники и скамейки. Плевали в песок, кто-то курил и все с видом знатоков пересказывали заезженные шутки, трепались – как я теперь понимаю, вполне невинно – про девушек или какие-то телепередачи, то есть на те темы, в которых каждый мог показать себя знатоком. В общем, это была обычная подростковая жизнь, которая кажется важной в семнадцать лет и выглядит обязательным элементом того, чего у тебя не было раньше – той взрослой жизни, какой она видится в этом возрасте.

Помню, как почему-то нас направили на разгрузку продуктов в новом магазине рядом со школой. Он назывался «Юбилейным» – даже не знаю, в честь какого события.

И ладно бы от нас был какой-то толк, так ведь мало того, что мы работали лениво и неаккуратно, так словно даже соревновались в этом. А в завершении устроили дурацкую битву на шпагах, в качестве которых использовали палки дорогой колбасы. Причем подсобные рабочие, которые видели это, почему-то никак не останавливали нас и только предупреждали, чтобы мы не попались на глаза начальству. Колбаса ломалась в наших руках, падала на грязный пол, но что-то я не помню, что мы из-за этого переживали.