Чтение онлайн

— В самом деле?.. Где?..

— Скажем в Испании. При инквизиции…

О современной ему Испании и Германии Ланге счел за лучшее умолчать.

— Продолжайте, Владимир, продолжайте… Вероятно, на Циберловича донесли?

— Нет. Донес он. Верней, не так все было… Будучи за границей с какой-то делегацией, Циберлович сделал ход неординарный — послал знакомому письмо, якобы от Троцкого. В письмо не поверили как раз из-за неординарности — всем рядовым недоброжелателям вполне достаточно было обыкновенного доноса. Стали сличать факты — многое не сошлось. Троцкий жил в Мексике, на конверте стоял штемпель лондонского почтамта. А еще на нем же значилась дата — май 1939 года. Троцкого убили годом раньше. Особого труда не составило собрать список всех, кто из города в это время был в Лондоне. Да что там — всего-то и было, что эта делегация, что мы буржуи что по заграницам разъезжать? Совсем легко оказалось сравнить почерка — автобиографии прилагались к делам.

— И Циберловича арестовали.

— Скажем так: взяли в разработку. Подставка — подставкой, но за некоторые тезисы, изложенные в письме, запросто можно было отправить к стенке. Но он вывернулся серым волком — сел на год за растрату. Дело так и осталось недошитым…

— Поучительная история. Хотя мораль стара и избита: не поступай с другими…

— Где-то так, — зевнул Владимир.

— Конечно же, если я спрошу, писали ли вы подобные доносы, вы с негодованием это отвергнете…

Бойко посмотрел на Ланге удивленным и будто обиженным взглядом.

— И знаете, я склонен верить в это. Потому что вы были частью власти, и попадись бы кто на вашем пути, вы разобрались бы с ним без ненужных формальностей. Тем более, что у каждого человека есть какой-то грешок — маленький или не очень. Надо лишь внимательней к нему присмотреться. Ведь так?..

Бойко промолчал. Во дворе с утра разожгли костер. В кабинетах ремесленного училища, что смыкалось двором с двором комендатуры, нашли много, как посчитали немцы, ненужной бумаги. В костер летели портреты вождей, чуждых новой, немецкой Европе. Пламя корежило бумагу, обезображивало лица, они корчились совсем будто живые. Лежали готовые к сожжению кипы лабораторных тетрадей, контрольных работ, ветер листал страницы книг в твердом переплете — что в них было, из окна кабинета разобрать не представлялось возможным.

— Новые костры новой инквизиции, — заметил Ланге, подходя к окну.

Он закрыл форточку, чтоб не натянуло дыма.

— Знаете… — задумался он и вдруг решился. — Любезность за любезность. Я вам тоже что-то расскажу… Дело в том, что профессия следователя у меня в некотором роде наследственная. Моя бабка происходила из древнего рода палачей. У нас, знаете ли, это была замкнутая каста, гильдия, если хотите. Ну и профессия передавалась по наследству.

— Замечательная традиция…

— Не то слово. Представьте: вы держите на руках своего первенца и твердо знаете, что хлеб его будет кровав, что он будет палачом. Разве не прелесть знать матери, что она кормит грудью будущего убийцу… Да что там — говорят, будто кто-то из моих предков познакомился на эшафоте. Он был палачом, ее привели на казнь. Казнь отчего-то не состоялась… И вот в кругу палачей был один обычай — считалось, что меч или топор, которым рубят головы, должен убить сколько там людей. После этого меч надлежало уничтожить. Никак не больше, ибо он упьется крови и опьянеет. Не палач будет им водить, а он начнет руководить палачом. И вот какой-то мой далекий предок обманул традицию — спрятал один такой меч. Будете в наших местах, заходите, я вам дам его подержать…

— Зачем вы это мне рассказываете?

— Когда я объявил, что буду учиться на криминалиста, все были против. Вероятно, они больше бы радовались, пойди я в семинарию и свяжи себя целибатом. Все считали, что наша семья и так пролила слишком много крови. Но когда начались войны, все согласились, что оно и к лучшему. Ведь я касался того меча, дух палача сидит во мне, и стань я солдатом, этот самый меч водил бы моей рукой. Сеял бы смерть без разбора. Я бы сделал быструю карьеру, вероятно, уже был бы полковником… Но отчего-то меня не интересует карьера при бойне.

Долго молчали. Наконец, Бойко спросил:

— Чем займемся сегодня? Пойдем кого-то поймаем? Отправим его на суд?..

— Нет, сегодня у меня совсем другие планы. Мы сегодня проинспектируем банк. Я получил не просто разрешение, а предписание на это… Комендант разделяет мои опасения за судьбу ценностей, хранящихся в городе.

Ланге и Бойко совали нос в каждую щель, что очень не нравилось управляющему банком. Впрочем, недовольство было обоюдным.

— У них тут ценностей на миллиард, а охрана как в борделе!

— Часто бываете в борделях? — с деланной заинтересованностью спросил Бойко.

Ланге зло отмахнулся.

— Это что за дверь?.. — остановился он на первом этаже.

Подергал за ручку, дверь не поддалась. Владимир указал на гвозди.

— Заколочено. Гвозди никак не меньше пятидюймовых.

— Никаких мне гвоздей! — возмутился Ланге и потребовал управляющего с планом здания.

Как и предполагал Бойко, на плане здания дверь не значилась.

Управляющий пожал плечами.

Вышли из здания, обошли банк. Оказалось, с другой стороны она была заложена кирпичом. Ключом Ланге стал царапать раствор, он поддавался не то чтоб очень легко, но все же был явно мягче, чем в регулярной стене.

Ланге потребовал: прислать для охраны банка роту полевой жандармерии. Поскольку распоряжаться жандармерией он права не имел, пришлось перетрусить всю комендатуру, прежде чем солдаты получили соответствующую команду.

Конечно, и этого Ланге оказалось мало. Он потребовал установить решетки абсолютно во всех окнах. Вернулся к злополучной двери — потребовал, чтобы зарешетили и ее.

— Warum? — осведомился управляющий.

— Warum nicht? [16] — ответил Ланге.

Остался недовольным запорами на двери, лестничными переходами. Особое возмущение вызвала охранная сигнализация — всего одна тревожная кнопка была в операционном зале.

Особенно Ланге заинтересовался деньгохранилищем — по сути, большая комната, обваренная изнутри листами дюймовой стали. Ценности сортировались и сносились туда.

Сигнализация была подведена только к двери.

— Нужна хорошая сигнализация. Швейцарская, немецкая, хотя бы чешская… А не этот самоделка.

Прямо в банке он нашел печатающую машинку и через копирку напечатал рапорт на имя военного коменданта города и шефа гестапо. Требовал принятия неотложных мер, в противном случае не гарантировал целости сбережений.

Как ни странно, угроза подействовала. Утром прислали техников с аэродрома. Те осмотрелись и пришли к выводу: да, система — дрянь, надо все менять. Привезли бензиновый электрогенератор, запасной от радиолокационной станции. Опутали километрами провода здание банка. От запаха канифоли резало глаза, дым стоял такой, что казалось, будто в кабинетах что-то горит. То и дело ревела сирена — ее опробовали в различных ситуациях: открылось ли окно, кто-то прошел в деньгохранилище, задрожал ли пол.

Электронщики и техники хоть и не имели раньше отношения к банковскому делу, ребятами были с фантазией, со здоровым жизненным опытом, знали уйму тревожных схем, которые спасали жизни им и их товарищам от Шербура до Харькова, от Нарвика до Туниса.

Для охраны деньгохранилища лейтенант с бомбардировочного аэродрома предложил схему просто гениальную: загерметизировать деньгохранилище, подкачать в него избыточное давление, не так уж и много, с десятую долю атмосферы вполне достаточно. Перед этим поставить в помещение барометрический высотомер. Как только помещение разгерметизируется и давление упадет, скажем, на двадцатую долю, загоралась тревожная лампочка.