Чтение онлайн

— Договорились. Хотел еще попросить… Того парнишку, что я тут поймал, найди и прими к себе. Может, сгодится для чего…

— Думаешь, он так хорош?

— Он пока отвратителен. Но он видел меня…

Они расстались, как и встретились — без слов вежливости, без рукопожатий.

Да и разве можно было сказать, что они виделись? Просто два человека сидели рядом. Смотрели в одну сторону, но друг друга не видели.

А в комендатуре после окончания рабочего дня, отмечали юбилей Ланге. Исполнялось ему тридцать пять. Дата была полукруглой, но в условиях войны каждый год был юбилейным.

В коридор вынесли столы, накрыли тем, что послал скуповатый, но интернациональный бог войны: коньяк французский, итальянские оливки, консервы с тушенкой из Австрии.

Чтоб украсить стол, оборвали клумбу перед театром.

Штапенбенек, как старший по званию, читал приветственный адрес. Был тот написан на листе картона, украшенный различными вензелями и узорами. Вероятно, если бы оберштурмбаннфюрер напрягся, он бы смог прочесть текст и без бумаги: каждый день рождения он читал одни и те же слова, менялась только цифра и имя с фамилией.

Но он улыбался, улыбались и все остальные.

Только вот у Ланге улыбка получилась натянутой.

— Danke… — сказал он, принимая адрес.

А про себя подумал: "Какая же пошлятина".

Извлекли и подарок: самовар с медалями, хоть и помятый, но надраенный до блеска:

— Was fur ein Schatz! [22] — все так же улыбаясь, выкрикнул Ланге.

А про себя подумал: "Где они откопали такую дрянь".

Действительно, все дарили всякую гадость. Лишь друзья из Абвера, милейшие люди, подарили ему ящик ракии. Впрочем, ее пришлось тут же выставлять на стол. В условиях, максимально приближенных к боевым, все спешили напиться и забыться.

В углу с трофейной шеллачной пластинки граммофона задушевно врал Лидбелли:

Из присутствующих мало кто знал английский, но отчего-то песня была понятна без перевода.

— Es ist notwendig untermensch, und wie Er singt,wie Er singt. [24]

Когда празднество перевалило за половину, и гости стали занюхивать водку цветами, потребовали тост от именинника. Отто встал, подумав про себя: "Ну как же вы мне надоели…"

А вслух сказал:

— Bin sat von euch!!! [25]

Поднялся и ушел.

Это мало кто заметил.

Праздник продолжался.

От дежурного Ланге набрал первый пришедший на ум номер. К телефону долго не подходили. Наконец, взяли трубку.

— Да… — ответил голос усталый, тихий, но вполне знакомый.

— Да?.. — удивился пьяный Ланге.

И тут вспомнил, это голос определенно принадлежит Бойко.

— Владимир, где вы?..

— Глупый вопрос. У себя в управе… Вы же мне звоните.

— Логично, — согласился Ланге, — тогда мы идем к вам… У вас есть закуска?

— Тоже глупый вопрос. Конечно же, нету…

— Но это не беда. Минут через семь… С половиной… Откройте дверь — мы идем…

И немец пришел.

Пришел с двумя бутылками: с початым шнапсом принес крепчайшее английское виски.

До управы его сопроводил дежурный фельдфебель. Он же по дороге надергал с грядок палисадников всякой зелени: лука, чеснока, щавеля. От себя добавил горбушку хлеба и небольшой кусок колбасы. Ланге требовал, чтоб фельдфебель остался пьянствовать с ним, но тот лишь пригубил шнапс и, сдав Ланге Владимиру, отправился обратно, в комендатуру.

— Пришли? — спросил Бойко у Ланге, хотя факт его появления уже можно было считать состоявшимся.

Тот уловил недовольство в голосе подчиненного, но в ответ улыбнулся блаженной пьяненькой улыбкой:

— Да бросьте вы, Владимир! Наверняка, реши вы усадить за стол всех, кого любите, вы останетесь за столом в одиночестве. А то и сами не сядете. Потому что сами себя не любите…

Бойко поморщился — немец был прав. Но он в этом не признался, а ответил вопросом:

— А у вас много бы так село за стол?

— Много, — кивнул Ланге, — но не здесь, а в Германии. Впрочем, в любом случае, сегодня слишком хороший день, чтоб оставаться трезвым.

— Уже ночь… Причем глубокая. Вероятно, уже комендантский час. А завтра на работу.

— Да ну вас! Какая работа! Никуда я завтра не пойду. И вы можете на работу не выходить! К черту субординацию, к черту дисциплину! Они остались в Германии! Ну так что, мы будем пить?..

Бойко печально покачал головой, закрыл входную дверь в Управу и пошел по коридорам в свой кабинет. Ланге последовал за ним.

На столе валялись старые газеты, связки рукописных бумаг, журналы. Пользуясь личными связями и служебным положением, Бойко занял их в городском архиве. Будто бы он ностальгировал по минувшим временам. Но странное дело — что-то из них выписывал в тетрадь.

Когда вошел Ланге, тетрадь в ящик стола смахнул первой, затем убрал бумаги, аккуратно сложил их в углу комнаты. Поверх полированной столешницы положил еще довоенный плакат. Таких в архиве было много — целая кипа, и в них архивариус заворачивал книги.

На плакате был изображен улыбающийся малыш то ли с ложкой, то ли с погремушкой. Внизу плаката шла надпись "Наши дети не должны болеть поносами".

— Что за бред?.. — опешил Ланге. — Ну что у вас за страна такая. Это что у вас, с разрухой и голодом закончили бороться — и все на поносы? Вероятно, съезд какой-то собрали, устроили курсы по обмену опытом…

Когда садились за стол рукавом Бойко зацепился за гвоздь, зачем-то вбитый в торец стола. Ткань рубашки треснула.

— Вот ведь… — ругнулся Бойко. — Надо забить…

Стал искать что-то твердое, тяжелое. Но ничего не попадалось под руку. Думал уже снять ботинок, вдавить шляпку набойкой, но из кобуры Ланге достал пистолет.

— Пристукните его…

Одним ударом вогнал мелкий гвоздик по самую шляпку.

Затем стал рассматривать оружие — покрутил пальцами, взвесил, крутанул на пальце.