Чтение онлайн

По словам Нефедьева, Пестов также был виновен в «нарушении профдемократии». Являясь одним из представителей старого руководства, он пытался фальсифицировать выборы в профсоюзах, созвав делегатов из Свердловска, чтобы заранее подготовить список кандидатов. Будто бы он сказал делегатам: «Надо нам договориться, решить, кого мы будем выставлять кандидатами в состав пленума, и за кого мы будем голосовать». Пестов попытался повернуть ход съезда в свою пользу, поручая рабочему комитету организовать дополнительные выборы, чтобы отменить результаты предыдущего голосования за делегатов. Нефедьев писал с возмущением: «Обком превратился в проходной двор». {420}

Нефедьев был не единственным человеком, бросавшимся обвинениями. Инспектор по технике безопасности также обвинял Пестова в нарушении процедуры выборов и потребовал, чтобы тот написал честный отчет для съезда профсоюза. Пестов не стал этого делать и вскоре уволил инспектора «за политические ошибки». Тот потребовал объяснения, но Пестов не считал нужным оправдываться. После того как вмешался Нефедьев, чтобы защитить инспектора по технике безопасности, Пестов отказался от своего обвинения, снова принял его на работу и отправил в отпуск. Нефедьев немедленно обвинил Пестова в «зажиме критики». В заключение своих многостраничных обвинений он закончил свое письмо так: «Учитывая неблагополучное состояние в руководстве обкома, прошу заинтересоваться и вмешаться в это дело ЦК Союза и ВЦСПС и осветить данный материал в газете “Труд”, а также прекратить Пестовское издевательство над работниками обкома и прекратить нарушение профдемократии и посмотреть возможность пребывания Пестова в обкоме Союза в дальнейшем». {421} Таким образом, Нефедьев обличал Пестова, перемежая каждое обвинение удобными лозунгами профсоюзной демократии. Во втором доносе, риторика Нефедьев стала еще более резкой. «Когда, наконец, Пестов — председатель Свердловского обкома профсоюза будет разоблачен? — нетерпеливо потребовал он. — Попирающий профдемократию жулик, двурушник и подхалим, окруживший себя сворой жуликов, чужаков и разложившихся людей вплоть до контрреволюционного инструктора физкультуры». Он продолжал описывать Пестова как «основного подхалима» Рубеля — бывшего председателя обкома профсоюза, который был исключен из партии за контрреволюционные высказывания о Сталине. Пестов знал об этом разговоре! Пестов хотел защитить Рубеля! Пестов дал Рубелю рекомендацию, в которой написал, что подобных разговоров никогда не было! Нефедьев подробно, еще более истерично, изложил, что он все разоблачил и обо всем сообщил. Письмо заканчивалось скрытой угрозой в адрес ВЦСПС: «Не думайте, что изменилась сколько-нибудь, как нас учит тов. Сталин, работа по-новому». {422} Обвинения в адрес Пестова были пронизаны фразеологией, прозвучавшей на пленумах ЦК Союза и ВЦСПС: «нарушения профдемократии», «лизоблюды, подхалимы, разложившиеся дегенераты», «большие политические ошибки и нарушения выборов тайного голосования». Эти письма также объяснялись глубокой личной неприязнью.

А. П. Шолмов, 37-летний председатель ЦК Союза рабочих леса и сплава Восточных районов пытался положить конец этому делу, написав честное письмо С. Л. Брегману, бывшему председателю Союза работников обувной промышленности, который был назначен на пост секретаря ВЦСПС. В письме объяснялось, что вновь избранный состав президиума обкома был сокращен. Осталось четыре человека, двое из которых не находились в Свердловске. Было трудно проводить регулярные собрания, но снова были проведены выборы и Пестова справедливо избрали председателем. Проверка, проведенная местным профсоюзом, сняла с него все обвинения. По словам Шолмова, Пестов был надежным и талантливым руководителем. {423} И все же чьи интересы отстаивал Шолмов? Недавний выпускник лесотехнической Академии в Ленинграде, в 1936 году он стал секретарем профсоюза.

Это была его первая должность в профсоюзе. Он никогда не валил лес и не сплавлял бревна по реке. Его головокружительный взлет на высокий пост являлся прямым результатом устранения и заключения в тюрьму целого слоя руководства профсоюза, {424}

Трудно до конца понять, что побуждало к взаимным обвинениям, но кажется, что причиной была борьба за власть на местном уровне после выборов. [55] Прежние руководители пытались защитить свои позиции, единодушно голосуя и протестуя против неблагоприятных для них результатов выборов. В определенной степени им это удавалось. Органы НКВД, контролировавшие их деятельность, произвели аресты и устранили Рубеля — председателя обкома профсоюза. Пестов — один из немногих руководителей, оставшихся от прежнего руководства, которого снова избрали, занял несколько вакантных должностей. Обвиненный Нефедьевым в различных правонарушениях, он боролся за то, чтобы восстановить свое доброе имя и сохранить свой пост. Обе стороны в этой опасной борьбе утверждали, что своими действиями отстаивают профсоюзную демократию. Однако какая сторона была истинным защитником демократических принципов так и не ясно. Был ли Нефедьев честным человеком, пытавшимся улучшить работу обкома и положить конец превышению полномочий? Был ли он членом клики, борющейся за власть в союзе с инспектором по технике безопасности и другими, жаждавшими лишить Пестова должности, чтобы на его место поставить своих людей? Или он страдал безумием навязчивой идеей о Пестове по личным мотивам? А как насчет Пестова? Мог он цинично получать четыре профсоюзные зарплаты, в то время как рабочие стояли по пояс в ледяных реках, сплавляя бревна на лесопильные заводы за жалкую зарплату в 250 рублей в месяц? Или он старался изо всех сил продолжать деятельность профсоюза, принимая на себя дополнительные обязанности после того, как количество профсоюзных работников уменьшилось после арестов? Был ли Шолмов разумным человеком или карьеристом и «подхалимом», защищавшим Пестова? И каков был результат? Был ли арестован Пестов и его окружение органами НКВД? Удостоился ли Нефедьев похвалы за продвижение «профдемократии» в Свердловске? Или он продолжал бредить идеей о «вражеской клике» в изолированной палате для душевнобольных? Непостоянство, субъективность, свойственные драматическим актерам, скрывают «объективную» правду. Независимо от того, в чем заключается правда, способность Нефедьева сформулировать свои навязчивые идем языком того времени гарантировала, что он будет услышан. Его обвинения, истинные или вымышленные, не остались без внимания и в конечном счете способствовали проведению серьезной проверки в обкоме профсоюза.

ВКП(б), ВЦСПС и НКВД были завалены доносами, наподобие тех, нефедьевских. На многочисленных сценах от Киева до Хабаровска местные актеры играли в драматических спектаклях, содержанием которых являлись политические обвинения, не имевшие значения подробности, личное недовольство и опасная запутанность положения. Интенсивный поток взаимных обвинений, состоял из мелочей повседневной жизни: кто с кем пил, кто больше зарабатывал, кто сделал неподобающее политическое замечание. Это история не об одном злодее и множестве его жертв, а более глубокая драма, в которой политические репрессии стали удобным формой выражения возмущения руководством, соперничества в организационных структурах и личных амбиций. Обычные сплетни на работе оказывались смертельно опасными, так как создавали путаницу, которую органы НКВД слишком сильно жаждали «расследовать», используя лозунги демократии. Не было недостатка в злодеях или жертвах: в смертельную игру вскоре вовлекли руководство каждого профсоюза. Некоторые руководители действовали по примеру Котляра. Большинство же, напуганные угрозой ареста и казни, ухватились за палку, с одного конца которой был террор, а с другого — демократия, и набросились с ней друг на друга. Собрания превратились коварную и смертельно опасную игру гладиаторов, орудующих лозунгами. Игра за выживание становилась все более сложной.

В январе 1938 года Центральный комитет собрался для рассмотрения вопроса, связанного с массовыми исключениями из рядов ВКП(б). Сталин, обеспокоенный этим фактом, стал критиковать «ложную» бдительность, ставшую их причиной. Многие парткомы перестали существовать или прекратили свою деятельность, работников организаций, оказавшихся без руководства, раздражала внутренняя борьба. Критика Сталина спровоцировала появление множества уволенных, требующих возмещения морального вреда и восстановления на службе. В последующие месяцы процесс исключения из партии замедлился, многие исключенные были снова приняты в партию и впервые с 1933 года в партии начался прием новых членов. {425} Но продолжались и аресты. Эти два мощных и противодействующих потока людей — арестованные и оправданные от обвинений — посеяли панику в профсоюзах. По мере того как одни шагали в тюрьму, другие боролись за право вернуться на работу. Функционируя согласно беспощадной логике своих организаций, работники НКВД, ВКП(б), главков и ВЦСПС действовали наперекор друг другу. Парализованные страхом, выходя в своих действиях за рамки закона или процессуальных норм, они ниспровергали, противоречили и не считались друг с другом.

Члены партии, утверждавшие, что их обвинили, объявили выговор или исключили из партии ошибочно, имели право обжаловать решение. Во многих случаях решения об исключении были отменены. ВЦСПС нес ответственность за восстановление пострадавшего на работе или в профсоюзе. Многие директора заводов, должностные лица в главках, заведующие магазинами отказывались подписывать заявления о приеме на работу, написанные «реабилитированными». В создавшемся политическом климате, полном непредсказуемости, невозможно было знать, не будет ли восстановленная сегодня в правах жертва арестована завтра. Никто не хотел оставлять письменных «доказательств» того, что когда-то «помог» врагу или «покрыл» его. В результате ответственные работники отказывались действовать, и работа по найму персонала прекратилась. Тысячи людей, с которых были сняты обвинения, оказались в подвешенном состоянии. Уволенные с работы и исключенные из профсоюза, но восстановленные в партии, они не могли найти новую работу. Они избежали тюрьмы, но оказались на улице. Профсоюзы рассматривали дела сотен людей, которые были несправедливо уволены и обращались с просьбой восстановить их на работе. Люди с волнением обращались к руководству ВЦСПС, в ЦК профсоюзов, главков, чтобы получить направления, которые могли бы помочь им восстановиться на работе. Профсоюзные руководители спорили с партийными работниками и директорами трестов и других учреждений о восстановлении людей на прежней работе. Никто не был уверен в том, каким следовать процедурам, все боялись совершить ошибку

Так же как на февральско-мартовском пленуме ЦК ВКП(б) в 1937 году партия акцентировала внимание на партийной демократии, так и ВЦСПС во время проведения кампании придавал большое значение профдемократии, и еще раз повторил решения партии, принятые январским пленумом ЦК ВКП(б) 1938 года на своем пленуме. Шверник открыл пленум ВЦСПС, кратко изложив речь Сталина. Концентрация внимания на «ошибках» и «перестраховке» была новшеством для профсоюзных руководителей, которые были сбиты с толку, напуганы и озабочены тем, чтобы покончить с неопределенностью, которая грозила им потерей недавно полученных должностей. {426} Делегаты пленума ВЦСПС обращались к речи Сталина для критики «перестраховки» — условного обозначения беспомощности руководства, которое вело к бездействию. Профсоюзные руководители привели в пример людей, потерявших работу в результате обвинений. Позже, когда и сами обвинители были «разоблачены как враги», никто не захотел принять на себя ответственность за восстановление прежнего положения. Председатель ЦК Союза рабочих тяжелого машиностроения К. К. Стриевский собирал «компрометирующие материалы» на другого руководителя — М. Л. Кагановича [56] , основанные на чьем-то доносе, направленном в ЦК Союза. Ходили слухи, что Каганович связан с группой троцкистов и виновен «в целом ряде грехов». В результате профсоюзные руководители решили не приглашать Кагановича на пленум профсоюза. Затем Стриевский был арестован как «враг». Дальнейшее расследование показало, что обвинения против Кагановича были безосновательными, и дело распалось. ВЦСПС принял Кагановича на работу в отдел заработной платы. Было ясно, что он пострадал от слухов. ЦК Союза отказался помочь ему в восстановлении в правах. {427}

Погребной — новый председатель ЦК Союза, вступивший в должность после ареста Стриевского, сказал на пленуме, что случай с Кагановичем является типичным. Профсоюз завален жалобами людей, которых уволили из-за того, что «их родственники оказались врагами народа или они сами были исключены из партии, были заграницей или знали кого-то заграницей». Профсоюз не имел таких руководителей, которые механически бы всем доверяли, чтобы подписать необходимые бумаги, благодаря которым люди могли вернуться на работу: «…не хотят подписывать, по телефону будут говорить, а писать не будут». Погребной привел ряд примеров, когда людей увольняли по ошибке. Одна женщина, на седьмом месяце беременности, потеряла работу на фабрике из-за того, что ее муж был арестован как «враг народа». «Они выгнали ее с фабрики, — объяснил Погребной, — и исключили из комсомола». Когда Погребной обратился в по данному вопросу в ВЦСПС, Москатов — один из секретарей сказал ему: «Возьмите ее снова на работу и забудьте о необходимых подписях». Вмешался партком фабрики и пригрозил наказать любого, кто будет принимать рабочих на работу без оформления соответствующих документов. Они заявили, что снова принимают на работу «троцкистов». Таким образом, профсоюз поступил наперекор главку и парткому, так как никто из них не хотел нести ответственность за принятие на работу потенциального «врага». {428}

Еще больше вопрос осложнялся тем, что начальство увольняло людей, которые впоследствии были «разоблачены» или арестованы. Были ли решения по тем людям, которых и позднее все еще считали «врагами», действительными? Например, на машиностроительном заводе «Уралмаш» некто Карпелевич был исключен из райкома партии за шпионаж в начале 1937 года, когда начались «разоблачения». Профком завода быстро последовал его примеру Карпелевич был снят с работы и лишен членства в профсоюзе. Несмотря на это, позже арестованные секретарь райкома партии и директор завода, ставили под сомнение правильность его увольнения. Карпелевич подал заявление в ЦК профсоюза с просьбой пересмотреть решение профкома завода. ЦК подтвердил решение нижестоящей организации, и тогда Карпелевич обратился в секретариат ВЦСПС. Погребной сказал: «Сейчас ситуация становится совершенно непоследовательной». Секретариат подтвердил решение профсоюзной организации, но в то же время предложил восстановить Карпелевича в качестве члена профсоюза, что было крайне противоречивым решением. Погребной пожаловался: «Человека исключили за шпионаж, за участие в диверсионной деятельности. Прошло девять месяцев, и вдруг он становится честным. Понятно, что доказательство его вины было абсурдным». Шверник прервал Погребного и прекратил дальнейшее обсуждение этого дела вопросом: «Он на свободе?» Шверник понимал, что арбитрами последней инстанции для определения виновности или невиновности человека являются органы НКВД. Если бы Карпелевич сидел в тюрьме, у ВЦСПС были бы серьезные проблемы. Секретариату пришлось бы ответить за рекомендацию по восстановлению врага. Погребной пожал плечами: «Его восстановили на работе, он ходит на свободе». Опасения Шверника рассеялись. Но правила игры все равно были не ясны. {429}

Кроме того, ВЦСПС утратил свой авторитет среди профсоюзов. Руководители профсоюзов не следовали рекомендациям ВЦСПС и отказывались восстанавливать людей. Воронина, предложившая менее года назад на пленуме ВЦСПС активно защищать права рабочих, теперь возглавляла Бюро жалоб при ВЦСПС. Занимаясь сотнями дел по восстановлению, она утверждала, что профсоюзы потеряли ориентацию под давлением террора. Выборы и аресты способствовали обновлению кадров большинства ЦК Союзов. Воронина заметила: «Со многими мы не знакомы». Когда Бюро жалоб отдало распоряжение профсоюзным руководителям восстановить людей на работе, они не послушались. Например, профсоюз печатников ответил Ворониной: «Вы к нам не лезьте. У нас такой ЦК Союза, что к нам нельзя. Мы разоблачаем, мы очищаемся». ЦК Союза рабочих военно-металлической промышленности ответил также, предупредив ее не вмешиваться в дела военной организации «Еще тяжелее дело обстоит в авиационной промышленности, — сказала она, — страшные вещи произошли там. Они нам сказали: «Вы, наверное, политически не разбираетесь в этом деле. Просим не вмешиваться в это дело»». Шверник спросил: «А вы вмешались?» Воронина ответила, что Бюро пыталось, но в ЦК Союза рабочих авиационной промышленности ей сообщили: «Мы сами восстановим людей». Воронина была в ярости. Она сослалась на слова Сталина: «О чем это говорит? Это говорит о том, что люди невнимательно относятся к живому человеку». {430}