Чтение онлайн

Бакай не ожидал, что от него потребуют таких маловажных и "безобидных" услуг. Он был разочарован. И Бурцеву долго пришлось объяснять ему всю ценность тех сведений, которые такой человек, как он, мог бы дать о полиции, и ту громадную пользу, которую можно бы извлечь из них для политической агитации. Беседа затянулась надолго. Бакай рассказал о жестокостях, которые совершались в застенках варшавского охранного отделения и описание которых впоследствии появились в "Былом". Он также сообщил некоторые любопытные данные об охранке и ее нравах.

"Предо мною открылся,- пишет Бурцев,-совершенно новый мир, с иными нравами, иной логикой; иными интересами, иной терминологией. Я, например, долго не мог усвоить, что "сотрудник" означает "провокатор". Мне не без труда, постепенно удалось усвоить то, что я слышал от Бакая"2.

Между Бурцевым и Бакаем установились постоянные сношения. Благодаря удивительной встрече этих двух людей, принадлежавших к диаметрально противоположным, мирам, служивших различным богам, должна была потом обнаружиться страшная истина, разоблачение, которое произвело в Европе более сильное впечатление, чем взрыв бомб, убивших Плеве и вел. кн. Сергея.

Мы, однако, затруднялись бы сказать, что, собственно, представлял собою сыщик, явившийся к Бурцеву с предложением служить делу революции.

Прошлое Бакая очень темное. Известно, что в молодости-ему тогда было 22 года-он состоял членом социал-демократической организации в своем родном городе Екатеринославе, где он занимал должность фельдшера при одной из больниц. Попав после ареста в 1902 г. в тюрьму, Бакай обнаружил сразу крайнюю нравственную слабость. Он согласился поступить на службу в охранное отделение и выдал нескольких товарищей. В Екатеринославе его агентурная карьера оборвалась очень скоро. Спустя три месяца после освобождения предательство Бакая случайно раскрылось, и ему пришлось бежать в Петербург, где ему удалось, благодаря рекомендательным письмам Зубатова, получить место чиновника при варшавском охранном отделении.

Обстоятельства, заставившие его бросить службу, резко порвать со своим прошлым и начать, как он сам выразился, "новую жизнь", не совсем ясны.

Если верить его бывшему начальству, и в особенности заявлению Столыпина, Бакай был арестован за попытку шантажа нескольких богатых варшавских торговцев. "Новое Время", с усердием распространявшее эти слухи, напечатало немало грязных и скандальных подробностей по этому поводу, но не привело в подкрепление ни одного доказательства. Бакай, наоборот, утверждал, что перелом в нем совершился под влиянием совершенно невероятных жестокостей, свидетелем которых он был в варшавской охране. Рассказ, напечатанный им об этих жестокостях, действительно заставляет волосы подниматься дыбом. Бурцев в свою очередь неоднократно заявлял, что, когда Бакай выразил ему желание порвать со своим несчастным прошлым, его первое впечатление было в пользу Бакая, в искренность которого он сразу поверил. Долголетние испытания убедили его в том, что он не ошибался и что первое впечатление его не обмануло.

Как бы то ни было, не подлежит никакому сомнению, что помощь Бакая играла большую роль в деле разоблачения Азефа и в значительной степени способствовала успехам расследования Бурцева.

1 Былое.-Париж, 1908.-No 7.- Авг.- С. 131-138.

2 Помимо той роли, которую Бакай играл в деле Азефа, мы потому так долго остановились на нем, что Бакай стал бытовым явлением после революции 1905 г. Эти "двойные перебежчики" вряд ли заслуживают доверия, по крайней мере во всем, что касается личных их побуждений и целей.

Бакай поддерживал постоянные сношения со своими бывшими сослуживцами по охранке и через них знал все, что происходило в этом темном царстве. Он часто приезжал навещать Бурцева и, наконец, для удобства сношения решил поселиться в Петербурге. Бурцев иногда от него узнавал, к величайшему своему изумлению, о предприятиях и планах социалистических организаций, о которых он сам еще ничего не слышал и которые уже были известны полиции.

С первых же своих встреч с "раскаявшимся сыщиком" Бурцев стал добиваться от него "указаний" о личности таинственного провокатора, присутствие которого он подозревал в центре партии социалистов-революционеров. Бакай поделился с ним теми неопределенными и общими сведениями, которые имелись, у него, о некоем Раскине, "самом крупном провокаторе в России". Деятельность Раскина имя это упоминалось в связи с именем другого большого провокатора, Татарова,была Бакаю известна благодаря некоторым случайным обмолвкам. Бурцев посоветовал ему направить все свои поиски в эту сторону, и Бакай с этой целью завязал сношения с двумя влиятельными агентами: со шпионом Гуровичем, за несколько лет до того разоблаченным социал-демократами, и департаментским чиновником Л. Меньщиковым.

Не догадываясь о настоящих побуждениях Бакая, оба они сообщили ему под большим секретом, что начальник охраны Кременицкий1 из мести за какую-то личную обиду, причиненную ему начальником, выдал двух очень ценных для правительства "сотрудников", открыв их имена социалистам-революционерам. Это были провокаторы Татаров и Виноградов. Осведомители Бакая прибавили, что Виноградов-псевдоним и что настоящее его имя не может быть названо, так как, несмотря на предупреждение, он не был разоблачен и продолжает работать в партии с.-р. и в охране.

Донос на Татарова и "Виноградова" был сделан при крайне таинственной обстановке. В августе (25) 1905 г. неизвестная дама, тщательно скрывавшая свои черты под густой вуалью, явилась к одному известному социалисту-революционеру2 и передала ему письмо. В этом письме в очень определенных выражениях были сформулированы обвинения против двух влиятельных членов партии, служивших в департаменте полиции3.

Этот рассказ ошеломил Бурцева. Несколько членов партии с.-р., к которым он обращался за справками, подтвердили верность этого сообщения, прибавив, что Татаров был казнен после следствия, вызванного анонимным письмом.

Мысль об Азефе продолжала мучительно преследовать В. Л. Бурцева. В то же время он усиленно старался открыть настоящую личность Раскина-Виноградова, о крайне вредной деятельности которого ему приходилось постоянно слышать. Он точно предчувствовал в нем "своего великого провокатора".

Бакай рассказал ему, что за два года до того (в 1904 г.), когда он еще служил в варшавской охранке, в столицу Польши приехал "самый большой провокатор России - Раскин". После свидания с одним железнодорожным служащим, принадлежавшим к партии социалистов-революционеров, таинственный Раскин уехал назад. Во время его пребывания целая свора сыщиков, с известным охранником Медниковым во главе, всюду следовала за ним по пятам, охраняя его от всяких случайностей. Проживавший в это время в Варшаве общепризнанный учитель и вдохновитель тайного сыска, всемогущий Рачковский-находившийся временно не у дел и в немилости, мы позже скажем почему,-каждый день наведывался обо всем, что делал Раскин. Все это показывало, что Раскин был очень важным лицом в охранном отделении и в революционном мире.

Бурцев стал тогда наводить справки, не был ли Азеф в эту эпоху в Варшаве и не он ли встречался там с железнодорожным служащим.

С глубоким волнением он узнал, что глава "боевой организации" действительно приезжал в этих числах в Варшаву и встречался там с вышеназванным революционером.

Некоторое время спустя до его сведения дошло, что анонимное письмо, обвинявшее и погубившее Татарова, набрасывало также тень и на репутацию Азефа. Потом он узнал, что Азеф был назван полным именем в этом доносе наряду с Татаровым.

1 В действительности автором был не Кременицкий, а Л. Меньщиков.

2 Ростковскому.

3 По странной игре случая первым об этом письме узнал... Азеф. Вот при каких обстоятельствах Р., получивший анонимку, не знал ни Татарова, ни фамилии Азефа. Последнего он знал под партийной кличкой "Иван Николаевич". Когда т. Р. сидел, как оглушенный, над этим письмом, к нему заходил сам Азеф. Зная его как члена ЦК, т. Р. подает ему письмо, Азеф прочитал и вернул. Тов. Р. спрашивает, знает ли он, о ком в письме идет речь.
– Да, знаю. Т.- это Татаров. А... Азиев... Азеф - это я. Повернулся и ушел (см.: Знамя Труда. No 31-32. С. 11).