Чтение онлайн

— Та–к… счету мы, выходит, не знаем, — сделал вывод Микал и вдруг ощерился волком: — Клянусь Георгием, я научу тебя арифметике. Ну–ка, Ефим, посчитай ему плетью ребра.

— А что у него в самом деле есть золото? — удивился Ефим и в глазах его вспыхнул жадный огонек.

Микал утвердительно кивнул головой:

— Папаша–атаман, да быть ему в раю, чай, не забрал его с собой на тот свет.

— Так чего ж ты, вражья душа, упираешься? — накинулся Недомерок на Кузьму, угрожая плетью. — Как тая собака на сене: и сам не гам и другому не дам. Тебе оно все одно ни к чему, а нам без денег в нашем положении — сам знаешь. За вас же, куркулей, в степе без провианту и одежи муки терпим. Отдай добром.

Но Кузьма в ответ только моргал вылупленными глазами и теребил дрожащими пальцами ворот рубахи на своей груди.

— Гля, не хотит отдавать, жадина, — выкатил и Ефим свои глаза–картечины. — В таком разе не прогневайся, — он подтолкнул Кузьму к кровати, — ложись, болезный.

Кузьма лег, зажмурил глаза. Недомерок рывком задрал у него на спине рубаху, обнажив серые, искусанные блохами ребра, вопросительно взглянул на Микала.

— Давай, — кивнул головой Микал.

Недомерок поплевал на ладонь и, размахнувшись, ожег плетью долговязое, беспомощно распластанное на кровати тело.

Кузьма охнул, засучил ногами.

— Лежи, лежи, я еще только примеряюсь! — прикрикнул Недомерок, размахиваясь вторично. Кузьма снова охнул, но указать место, где спрятано сокровище, отказался.

— Нету у меня… нету у меня… — заговорил он вдруг, всхлипывая и пытаясь прикрыть спину длинными руками.

— Ах нету! Ну что ж, мы тебе поможем вспомнить, — еще больше ощерился Микал при виде красных рубцов на спине упрямца. — Ну–ка, Ефим, всыпь ему еще горячих.

Ефим всыпал.

— Нету… нет… — по–прежнему всхлипывал Кузьма в ответ на домогательства своих истязателей.

В комнату вошел Аким.

— За что вы его? Заместо Ольги, что ли? А где она сама? — подошел он к Микалу. — Там Котов кличет, пора, говорит, уходить.

— Скажи, сейчас придем.

Но Аким не ушел.

— А правда, братцы, за что вы его? — подошел он к кровати, разглядывая на спине у Кузьмы следы экзекуции. Узнав в чем дело, не раздумывая, предложил свои услуги. Недомерок охотно уступил ему роль палача.

— Разве ж так бьют? — ухмыльнулся Аким, беря у Недомерка плеть и загораясь беспричинной злобой. — Подержи–ка ему ноги.

Он так секанул плетью несчастную жертву, что она заорала не своим голосом.

— Во как надо, — удовлетворенно произнес Аким, снова и снова занося тяжелую руку у себя над головой.

От вопля истязуемого проснулся на печи хозяйский сынишка. При виде избиваемого отца он вначале задал ревака, а затем, соскользнув с печи, подбежал к Акиму и с криком: «Не бей папаньку!» стал молотить ручонками по заднему месту. Разъяренный Аким отшвырнул мальчонку в сторону, а Недомерок схватил его в охапку и стал уговаривать:

— Ну, чего всполошился? Тебя ить не трогают, ты и того… не вникай.

Вошла в комнату Гавриловна, в одной руке у нее связка вяленой рыбы, в другой — завернутый в тряпку кусок сала. При виде происходящего уронила на пол и то и другое, обессиленно прислонилась к притолоке.

— Что ж вы, изверги, делаете? — спросила она упавшим голосом.

— Золото добываем, — осклабился Недомерок, удерживая вырывающегося мальчишку.

— Какое золото?

— Тое самое, что сынок твой утаил от законных властей.

— Да откуда оно у него, господь с вами? В лавке не торговал, добрых людей, кажись, не грабил по ночам.

— Погутарь у меня, — обернулся к Гавриловне Аким, приняв ее последние слова на свой счет, и снова навис над стонущим от боли Кузьмой: — Остатний раз спрашиваю — где деньги?

— Нету… не знаю ничего… — с трудом заворочал языком Кузьма.

— Ах, не знаешь? Иль можа забыл, куда поклал? Так я тебе напомню, — в воздухе снова свистнула плеть.

— Побойтесь бога, он же умом обиженный! — вскричала Гавриловна, простирая руки к палачам. — Кузя! Сыночек, да отдай ты им эти проклятые деньги! — крикнула отдельно сыну.

Но тот упрямо повторял, как в бреду:

— Нету… не знаю… нету…

— Пошли отсюда, ну его к черту, — не выдержал наконец Микал, засовывая маузер на прежнее место. Но Аким разошелся — не унять. Глаза у него мутные, как у бешеного пса, и как у пса — на губах пена.

— Один секунд, — сказал он, снимая из–за спины карабин и вывинчивая из него шомпол. — Я вырву из него энто золото вместе с его мясом.

Он подошел к столу, сунул шомпол в ламповое стекло — от прикосновения железа к фитилю испуганно метнулась в сторону струйка копоти.

— Что это ты удумал? — насторожился Недомерок, меняясь в лице от страшной догадки.

— Счас увидишь, — пообещал Аким, продолжая нагревать шомпол. То, что последовало дальше, было уже не избиением, а пыткой. Лютой. Дикой. Аким поднес пышущий жаром шомпол к носу допрашиваемого:

— Говори, паскуда…

— Нету… не надо! — попытался прикрыться ладонями Кузьма и заверещал вдруг смертельно раненым зайцем — то Аким ударил раскаленным прутом по его окровавленной спине.

В ту же секунду обеспамятевшая от горя и ужаса мать бросилась на выручку к своему детищу.

— Бандит проклятый! — она вцепилась ногтями (откуда силы взялись!) в жилистую Акимову шею, повисла на ней многопудовой гирей. Аким грязно выругался, с трудом отодрал от себя старушечьи скрюченные многолетним трудом и простудой руки, толкнул так, что Гавриловна, попятившись, ударилась боком о крышку стола и, ойкнув, свалилась на пол.

— Убью! — Аким звякнул затвором карабина. Но к нему метнулся Микал.

— С ума сошел! — крикнул он, выкручивая карабин из Акимовых потных рук. — Ну их к дьяволу с ихним золотом! Пошли отсюда.

— И то правда, — согласился с ним Недомерок, выпуская из рук мальчишку и с опаской проходя вслед за своими товарищами к выходу мимо распростершейся на полу старухи. «Должно, зашиб до смерти», — подумал он, перекрестясь правой рукой, а левой — подхватив на ходу с полу связку вяленой чернобрюшки. Вдогонку ему неслись стоны избитого Кузьмы и плач его малолетнего сынишки: «Бабаня–я!», а навстречу из лунного сияния гремел через площадь голос Стешки Невдашовой: «Корову тебе, козел вонючий? Ты мне давал энту корову, спали тебя антонов огонь? Сунься только, я тебе глаза твои бесстыжие выцарапаю. Ты меня не пужай своим дрючком — давно уже пужаная. Стреляй, вражина, чтоб тебя застрелили собственные дети!»