Чтение онлайн

— Вот черт! — при упоминании о ноже у Мухина закололо в левом подреберье. — Всякая мелюзга хватается за нож. Да тебя после этого не только расстрелять — утопить мало, — подытожил он не то всерьез, не то в шутку.

За ночь Терек поднялся еще выше, грозя размыть воздвигнутую накануне дамбу и затопить спускающиеся к берегу городские постройки. На борьбу с ним местные власти бросили все имеющиеся в их распоряжении силы. Не остались в стороне, то есть в тюремных камерах, и уголовники: чуть свет их подняли по общей тревоге и тем же этапом отправили на укрощение взбесившейся реки. Вспененная, бурлящая, несущая на себе с огромной скоростью вывернутые из берегов вместе с корнями деревья, она напоминала собой стадо ломящихся сквозь джунгли разъяренных слонов. И вот в эту кипящую серую пучину нужно будет броситься по сигналу старшего товарища. Бр–р–р! Шкамарда почувствовал, как по телу прошлась колкая дрожь. Впору хоть отказаться от рискованного предприятия. Но уговор дороже денег, тем более что сам напросился в партнеры. Он взглянул на Мухина — тот усердно орудует лопатой, словно решил выполнить две или даже три дневные нормы, перевел взгляд на конвойного — молодой охранник даже рот раскрыл, глядя на ударную работу своего подопечного. Кажется, самое время для осуществления задуманного. Шкамарда снова взглянул на своего старшего товарища — ну так и есть: он стоит, положив ладони на черенок лопаты и прикрыв левый глаз. Пора! Шкамарда, захватив лопатой песку, сделал два шага к конвойному и, крикнув: «Плинтуй, кореш!» швырнул ему этот песок в лицо. Охранник отчаянно затряс головой, перехватив удерживаемую наперевес винтовку левой рукой, а правой стал протирать забитые песком глаза. В тот же миг Шкамарда с разбега бросился в пенную коловерть, краем глаза успев заметить, что его сообщника уже нет на берегу. Долго плыл под водой, стремясь удалиться как можно дальше от берега и слыша над головой глухие хлопки винтовочных выстрелов. Когда запас воздуха в легких иссяк, осторожно вынырнул и снова скрылся под водой, успев заметить мечущихся по берегу охранников, а также плывущее впереди огромное дерево, в расчете на которое и была совершена эта дерзкая авантюра. Еще и еще раз вынырнул беглец, судорожно хватая ртом воздух и подвергаясь риску быть застреленным, пока не догнал уносимый течением древесный ствол и не затаился среди его изогнувшихся змеями корней. Фу! Теперь можно отдышаться и осмотреться. Охранники по–прежнему бегают по берегу и палят в воду из винтовок. А где же Мухин? Да здесь же, на дереве! Только на противоположном его конце у самой макушки. Держится рукой за сук, над водой — одна лишь его круглая, как арбуз, стриженая голова.

— Эй! — тихонько позвал Шкамарда. Голова обернулась и рядом с нею высунулся из воды кулак.

— Цыть, засохни! — донеслось в ответ с носа на корму, если воспользоваться в данном случае корабельной терминологией.

Шкамарда невольно усмехнулся: не очень–то засохнешь, сидя по шею в воде. Долго плыли молча, повторяя вместе с деревом изгибы реки, на берегах которой постройки и пустоши давно уже сменились непролазным терским лесом. Казалось, вот–вот река зайдет в тупик и дерево с размаху врежется в кружево буйно растущей зелени, но следовал очередной поворот, и перед глазами снова устремлялось в зеленую даль вспененное желто–серое русло.

— Давай–ка подгребать ближе к берегу, — подал наконец голос Мухин.

— Давай, — согласился Шкамарда, выискивая глазами место, удобное для причала. Спустя несколько минут беглецы без особых приключений выбрались на залитую паводком в низких местах сушу и, продираясь сквозь перевитые диким виноградом заросли орешника, захлюпали размокшими опорками подальше от реки и возможной погони под зуд комаров и надсадные крики потревоженных человеческими шагами соек.

— А кажись, мы с тобою, паря, и в самом деле утекли, — проговорил Мухин, и торжествующая радость звучала в его хриплом голосе. — Теперь нас ни одна милицейская собака не унюхает. Эх, закурить бы!

— Я ему нюхало песком засыпал, — с радостью подхватил разговор Шкамарда. — Завертелся, как вошь на гребешке.

— Молодец! — похвалил Мухин. — Придем к нашим — к награде представим.

— К какой?

— Там видно будет. Можа, часы подарит командир, эти, как их по–вашему… стукалы, — засмеялся Мухин, — а можа, деньгами отблагодарит. За меня он ничего не пожалеет.

— Лучше бы наган…

Идти было трудно. Настоенная на испарениях духота затрудняла дыхание, густая трава и скрытые в ней ветки и сучья сковывали шаг, липкая паутина упруго ложилась на мокрые от пота лица. Часто на пути встречались рожденные паводком бочаги и протоки, и тогда беглецам приходилось вновь мочить подсушенную июньским солнцем одежду.

— Скорей бы выбраться из этого болота, — ворчал Мухин, все чаще хватаясь за раненый бок, — а то тут и загинуть недолго. Гляди, как вода прибывает, чего доброго, придется на дереву лезть.

Но только в сумерках удалось выбраться из этой душной, цепкой и топкой западни. Не чувствуя под собою ног от усталости, беглецы упали ничком на луговую, звенящую кузнечиками траву и долго лежали в блаженной неподвижности, счастливые от мысли, что и тюрьма, и конвой, и заливающий пойму Терек остались позади.

К человеческому жилью направились, когда совсем стемнело и в набухшем синевой небе заискрились звезды. Они словно перемигивались между собой: мол, не только нам одним не спится в такую теплую, пахнущую чабрецом и спелой рожью ночь. Долго пробирались протоптанными домашним скотом тропками, обходя терновые заросли и переполненные водой озера, пока не заметили наконец, что к огонькам небесным добавились на восточной окраине неба огоньки земные и что светятся они в куренях станицы Стодеревской. Но путники еще долго не решались в нее войти. Усевшись под растущей посреди Дорожкиных дубьев белолисткой, они прислушивались к доносящимся со стороны станичной площади певучим переборам гармошки и с нетерпением ждали, когда же она смолкнет и горластая казачня разойдется по своим домам. Бесконечной вожжой тянулось время. В небе из–за купола церквушки показалась ущербная, чем–то недовольная луна. От нее сегодня, как от лампады, — ни огня, ни света. Но и она была некстати точно так же, как и молодежное игрище, устроенное напротив ежовского подворья, в ворота которого намеревался постучаться Семен Мухин.

— Закурить бы… — мечтательно вздохнул он, отмахиваясь обеими руками от комаров; от их укусов нестерпимо горели уши и шея. Не выдержав пытки, Мухин вскочил на ноги и забегал вокруг дерева, хлопая себя ладонями по щекам, словно отбивая ладу в такт доносящейся с площади «наурской». Шкамарда последовал его примеру. Ему и вовсе было невмоготу без своего архалука, сброшенного им во время аварийных работ на берегу Терека.

— Ас–са! Ас–са! — хлестал он себя руками крест–накрест по плечам, носясь по кругу вслед за старшим товарищем.

Но вот смолкла в конце концов гармонь, погасли один за другим огни в казачьих хатах, успокоились на сон грядущий дворовые собаки, устав облаивать проходящих по улицам станичников, и только похожий на обглоданную арбузную корку месяц продолжал тускло светить на засыпающую после многотрудного дня землю.

— Пошли, паря, — Мухин первым направился к станичной окраине. Шкамарда поспешил следом за своим вожатым. Никто не встретился им на пути, лишь взбрехнули в ближайших дворах две–три собаки.

Подойдя к мельникову отсвечивающему цинковой крышей дому, Мухин неспеша огляделся и тихонько постучал в ставню. Потом еще раз — посильнее. В глубине двора зашелся в неистовом лае пес. Спустя некоторое время за воротами послышался скрип отворяемой двери и с порога спросили севшим со сна голосом:

— Кто там?

— Открывай, хозяйка, — свои, — подошел к калитке Мухин.

— Свои — корову свели, — заметила хозяйка. — Чего надо?

— Покличь Петра, скажи, гостечки, мол, дорогие наведались.

— Петр сам нонче в гостях, так что не прогневайтесь.

— Куда ж он уехал?

— Шут его знает. Должно, к таким, как вы, полуночникам.

— Чегой–то не дюже ты приветлива, хозяйка, аль гостям не рада?

— В гости по ночам не ездиют.

— Запоздали чуток. Что? Все одно не откроешь? Ну, в таком разе покличь деда Евлампия, он меня сызмальства знает и бабка евоная.

— Он, можа, и знает, да я знать не шибко хочу, — ответила, как отрезала, женщина и демонстративно хлопнула дверью.

— Вот черт! — заругался Мухин, взглядывая на стоящего рядом спутника. — Не баба, а чисто фаланга бурунская. Чего же делать теперь?

Он еще раз постучал, теперь уж в калитку. В ответ на стук вторично скрипнула дверь, только не в доме, а во времянке, что находилась слева от ворот.

— Кому это не спится по ночам? — проскрипел вслед за дверью старушечий голос.

— Мне, тетка Авдотья, — обрадовался Мухин. — Это я, Семен Мухин, вашего Петра полчок. Открой за ради Христа.

— Семен? — спросила тетка Авдотья. — Никитки Пареного младшенький, што ль?