Чтение онлайн

За последние несколько лет внутри ничего не изменилось, и хотя дом пустовал, все в нем осталось нетронуто - и кухонная плита (очень добротная), и огромных размеров буфеты, и линолеум (который Сидней еще помнил новым), и высокие напольные часы в гостиной, безмолвные, но в своей неподвижности словно олицетворяющие аллегорическую фигуру старца по имени Время, и вся обстановка гигантской столовой, где вокруг элегантного стола из красного дерева расположились двенадцать стульев.

Сидней хотел как всегда подняться наверх, однако его остановило вновь возникшее в груди, в области сердца, странное ощущение, подобное тому, которое он испытал, когда впервые посетил Гарета и миссис Уэйзи, поэтому он решил посидеть в гостиной, пока болезненные спазмы не пройдут.

Ему казалось, что он почти физически ощущал присутствие Браена. Неожиданно, Сидней начал всхлипывать и заплакал. Он понял, что вся его жизнь была сплошной неудачей, а сам он - пустым местом, и единственным важным событием в его судьбе, была встреча с Браеном, а он загубил эту надежду. Наконец, Сидней все же заставил себя встать и пойти наверх.

Там он нашел кровать, на которой они когда-то спали вдвоем, застеленную большим стеганным одеялом, в складки которого забились мотыльки; воздух в комнате был затхлый и тяжелый, но с примесью едва уловимого лавандового аромата.

Сидней с немалым усилием открыл окно и опустился в кресло-качалку, стоявшее около кровати.

За окнами сгущался вечер, птицы умолкли, и в небе показался полумесяц.

– Браен, Браен, - вслух позвал Сидней, а затем, почувствовав что в комнате кто-то есть, обернулся и увидел салотопа.

– Браен тебе уже ничем не поможет, Сидней, если вообще когда-то мог помочь, но вот кое-кто другой порядком похлопотал сегодня, чтобы сделать тебе доброе дело...

– Значит, и ты пришел сюда, - прошептал Сидней.

– Пришлось же мне потрудиться, чтобы миссис Уэйзи вернула тебя на должность, - сказал Рой наклонившись к сидевшему в кресле-качалке Сиднею.
– Слышишь меня?

– Как тебе удалось?
– спросил Сидней, у которого перехватило дыхание, когда он почувствовал, что Рой его поцеловал (с издевкой, как ему подумалось).

– Я не много ни мало теперь владею домом Уэйзи.

– Правда?
– точно во сне отозвался Сидней.

– Вообще говоря, я завладел им еще до того, как ты вышел из тюряги.

Сидней отвернулся от точильщика ножниц.

– Так что, твое место тебя дожидается, если оно тебе нужно, ясно? Гарет тоже заждался... Им обоим здорово тебя не хватает... Слышишь меня?

Внезапно салотоп яростно потряс Сиднея.

– Слышу, - отозвался тот.

– Тогда лег на спину вот сюда, понял?

– Подожди немного, дай я просто посижу вот так... Ладно?
– Сидней повернулся, и в упор устремил взгляд на своего мучителя.

– Значит, он отправил тебя обратно ко мне?
– только и сказал Гарет на появление Сиднея, которого Ирен Уэйзи уже успела встретить с таким бурным восторгом, словно тот был выдающимся специалистом, о котором в доме только и было разговоров, и чей приход был равносилен немедленному исцелению юноши.

– Не говори так, Гарей, - ответил Сидней. Гарет сидел в том самом кресле и был одет так же, как и в тот день, когда Сиднея отстранили от ухода за ним.

Однако лицо юноши сделалось еще более худым и печальным, а во взгляде то и дело вспыхивала плохо сдерживаемая ярость и угадывалось затаенное разочарование.

– Он нас теперь имеет как хочет, - сказал Гарет.

– Ты мне и поцеловать себя не позволишь, Гарей?

– Нет.

– Как хочешь... Ты меня разлюбил?

– Не торопись, все узнаешь.

– Значит, разлюбил.

– Не надо было тебе просить его помочь вернуться, - отозвался Гарет.

– Так ведь твоя Ма меня турнула... Чего еще мне было делать?

– Огреть ее по башке да и остаться... Грохнуть сучку и править самому.

– Он наблюдал за мной всегда и всюду, как гоблин или бука из страшилок, - вдруг заговорил Сидней о точильщике ножниц, глядя, как на чахлые кукурузные стебли за окном валятся крупные сырые снежинки: его слова звучали так, словно он говорил наедине с собой в их с Вансом родном доме.

– Упрекаешь меня, что я вернулся с его подачи. Да ведь все делалось с его подачи. С самого начала. Поверь мне,– Сидней сел на пол и взял безвольно лежавшую руку Гарета в свои ладони. – Однажды, когда повалил первый в тогдашнем году снег - мы с ним оба учились в то время в восьмом классе - нам из-за плохой погоды не дали играть во дворе... Гарет, слушая его, закрыл глаза и сглотнул. - так вот, Гарей, раз на улице была такая паршивая погода, мы носились и играли внизу на цокольном этаже школы - там была старая беговая дорожка, здоровая такая, как для лошадей, чтобы они там галопом носились...

По правде сказать, когда Рой смотрел как я бегаю по треку с маленького балкончика сверху, у меня появлялось такое чувство, что он воображает будто я конь. Рой наблюдал за мной как с трибуны ипподрома . Он выглядел старше меня и был выше ростом. Я все быстрее и быстрее несся по кругу, а он ни на секунду не отводил от меня глаз. Иногда он кивал головой, и я смотрел вверх, на бегу ловя и провожая глазами его взгляд, так что казалось, что из нас двоих вперед мчусь не я, а он...

Когда я застрелил Браена МакФи, первой моей мыслью было, что теперь я избавился от него - от него, то есть от салотопа, от точильщика ножниц, понимаешь? Что меня повесят, и я бу д у от него свободен... Но я уверен, что даже если я помру, и меня закопают на сотню футов под землю, Рой все равно выкопает меня и сварит на мыло... Могу в этом ручаться... Иногда мне думается, что может безопаснее всего - сдаться ему... Вот только у меня есть ты, ведь так, Гарет?... Ведь так?

– Ладно, возвращаясь к тому как, он за мной наблюдал, - продолжал Сидней, не получив от Гарета ответа, однако убедившись по его виду, что тот его внимательно слушает.
– Как вечно следил за мной, пока я наматываю по беговой дороже круги.

Однажды , кажется, в конце осени, нам из-за сильной грозы - последней из гроз перед наступлением зимы - пришлось бегать в зале, и я, как обычно в ненастные дни, носился что твой жеребец, или скаковая лошадь, а Рой, нахмурившись, и сощурив глаза так, что они превратились в щелки, стоял на балконе и наблюдал , как будто отмеряя по секундомеру время, хотя получалось так, что я глядел на него снизу едва ли не больше, чем он на меня: и вдруг я развернулся – как будто в этот миг захотел убежать от него – кинулся вспять и на всей скорости лоб в лоб влетел в другого бегуна. От удара я отключился. Один чернокожий парень - он был из моего класса, хоть и на несколько лет старше, потому что периодически оставался на второй год - склонился ко мне, поднял, отнес в туалет, усадил на унитаз и пригнул мне голову, чтобы я пришел в сознание, но у него ни под рукой, ни в карманах не оказалось ничего, чтобы остановить кровь, которая обильно шла у меня носом и ртом: тогда, откуда ни возьмись, к нам протянулась чья-то смуглая и не особо чистая рука, и вложила в ладони откачивавшего меня черного парня шикарный носовой платок из шелка, какие привозят из Мексики, расписанный экзотическими сценками, и я, как раз в эту минуту очнувшись, увидел, что это была рука сына салотопа: от платка даже исходил едва уловимый запах духов, но было видно, что им еще ни разу не пользовались, когда отдали черному парню, чтобы тот вытер мне им лицо и снял сгустки запекшейся крови...