Чтение онлайн

На каждое Рождество Рой тщательно готовил для Браена МакФи праздник, совсем как в ту пору, когда тот был еще жив.

– Мне никогда не одарить тебя, как ты того заслуживаешь, Браен, - говорил ему Рой, когда они вдвоем праздновали рождество Христово.
– Нет таких подарков, что были бы тебя достойны, какую цену не заплати, любая будет ничтожной, - повторял салотоп прежние слова даже теперь, когда его друг был уже в бесплотном мире.

– Знаю, мы с тобой еще удимся, - сказал Рой, целуя фотографию Браена.

Один из секретов Браена заключался в том, что он до самой своей смерти сохранил любовь к игрушкам. Ему рано пришлось возмужать, и еще будучи мальчиком он скакал верхом, метко стрелял, ходил в походы, где приучился стойко сносить и голод и холод и боль, однако, он сберег всех своих кукол, оставшихся у него еще детства: они жили в доме особой отдельной комнатке. К этой довольно обширной коллекции Рой каждый год добавлял по новой кукле. Он не отступил от этой традиции даже после смерти Браена, и в канун каждого Рождества, приготовив ему в подарок новую куклу, старательно заворачивал ее в рождественскую оберточную бумагу, перевязывал толстым золоченым шнурком, и украшал наклейками с оленями, Санта Клаусом и эльфами. В тот год, ставший последним, когда ему суждено было повторить этот ритуал, Рой подарил Браену лошадку, на каких кружатся на карусели, стоившую пять тысяч долларов. Он не стал оборачивать ее бумагой, а спрятал в большом чулане, примыкавшем к комнате. В канун Рождества Рой достал оттуда лошадку и поставил перед елкой, ветви которой он собственноручно подрезал (у него ушло больше четырнадцати часов на то, чтобы дерево приобрело нужную форму, потому что Браену было трудно угодить во всем, чего бы ни касалось дело).

Когда он поставил карусельную лошадку перед рождественской елкой, на виду у большой цветной фотографии Браена, сделанной в том возрасте, когда тот принял первое причастие, Рой не сдержался и всхлипнул.

– Нравится лошадка, Браен?
– спросил он у фотографии.
– Глаза из славных стеклышек, правда?

С этими словами Рой разрыдался. В том, что у него развилась склонность плакать, Рой винил травку, как винил ее и в том, что с каждым Рождеством Браен все больше отдалялся от него, и боль утраты ощущалась все слабее, что, наверное, тоже было причиной его слез.

– Должен тебе кое в чем признаться, Браен, - продолжал Рой, разворачивая подарок, который от имени Браена подарил самому себе (это была швейцарская музыкальная шкатулка).
– Я все еще влюблен в этого никчемного заправщика и футбольного героя школьных времен... Ну и наказание!... В того, кто со мной вечно обращался как с дерьмом... Неужели мне никогда от него не освободиться....?

Он сидел на полу, издавая стоны и обхватив руками колени. Но вот слезы кончились.

Тогда-то Рой и решил отправиться к двум юношам, которых он свел вместе, чтобы тайком на них взглянуть.

В конце концов дом, где жили Гарет и Сидней - об этом знали только Рой и миссис Уэйзи - принадлежал теперь ему, Рою. Они по большому счету даже не подозревали, в чьих владениях находятся. А потому, ничто не мешало ему прогуляться до лесной опушки и взглянуть откуда тайком на происходящее за окнами, тем более что и лес и особняк были в его полной собственности.

– Я как-никак на своей же земле, - сказал себе Рой, стоя снаружи дома Уэйзи под густо валившим снегом. Время было за полночь, так что Иисус уже успел в очередной раз родиться, по поводу чего в долине звенели несколько церковных колоколов.

Между тем Сидней, находившийся в доме, тоже слушал этот звон, ворочаясь в постели и надрывисто и хрипло вздыхая, подобно атлету или человеку, который находится при смерти, и дыхание его было таким глубоким, как будто это дышала сама земля. Он встал с кровати, пошел в туалет и принялся мочиться, аккуратно направляя струю на стенки унитаза, чтобы ненароком не разбудить Гарета. Его струя, как и дыхание, тоже вырывалась мощным потоком, и водя одной рукой членом, чтобы не попасть в водяной слив в центре унитаза, Сидней вспомнил, что в детстве не раз наблюдал за тем, как мочится запряжной конь, обрушивая яростный напор мочи на дорогу, покрытую коркой запекшейся на солнце грязи. Не прекращая справлять нужду, Сидней приподнял свободной рукой занавеску небольшого окошка, что располагалось прямо перед ним и выглянул наружу. Он заморгал. Возможно ли? Наверное, это метель рисует ему обманы, или это проделки его ненадежного сердца... Но нет, там внизу стоял никто иной, как точильщик ножниц, и глядел на свет в его окне. Сидней даже не вспомнил про свои тапочки и халат (а точнее говоря, халат Гарета). Он чувствовал, что ему непременно надо коснуться призрака рукой. Сидней был уверен, что если он до него дотронется, то излечится от прошлого. Точильщик ножниц даже не шелохнулся, когда услышал, как наружная дверь открылась, и по глубокому снегу, приближаясь в его направлении, сухо заскрипели шаги босых ног Сиднея. Подойдя к Рою почти в упор, Сидней, сам того от себя не ожидая, сказал: "ударь меня по щеке, если ради этого ты пришел, или застрели, сделай что захочешь... "

– Я пока что не решил, как с тобой быть. Еще думаю.

– Подставляю тебе лицо, поступи как считаешь нужным...

– Ты вдобавок и босой, - сказал Рой, даже не взглянув Сиду под ноги, чтобы убедиться в своем предположении. Взгляд его был прикован к устам Сиднея.

Не успел Рой произнести последнее слово, как колени у Сиднея подогнулись и он упал к его ногам. Снег был глубже, чем казалось, поэтому он заметно утонул в сугробе. Рой довольно долго стоял над ним неподвижно. Затем медленно наклонился к упавшему, не отводя от него пристального взгляда. Он слегка толкнул его ногой. Сидней открыл глаза.

– Я еще не готов всё с тобой решить, - сказал ему Рой, продолжая стоять склонившись над ним.

Он зачерпнул голыми ладонями снега и растер им лицо лежавшего, а потом расстегнул ему пижаму и слегка потер снегом грудь и живот.

– Подставляю тебе лицо, делай все, что захочешь...

С этими словами Сидней потерял сознание. Рой еще раз пнул его своим охотничьим башмаком.

– Что с тобой поделаешь, - произнес наконец Рой, смотревший на него долго и пристально. Снег вдруг повалил тяжелыми, крупными, сырыми хлопьями. Рой поднял обмякшее тело Сиднея и не церемонясь, точно это был пятикилограммовый мешок с картошкой, перекинул его через плечо. Наружная дверь осталась открытой, поэтому он спокойно вошел в дом и поднялся по задней лестнице в комнату Гарета. Рой сбросил Сиднея на постель, и разбуженный Гарет - если, конечно, он вообще спал, ибо сон был для него редкостью - услышал прозвучавшие вслед за глухим, тяжелым ударом упавшего на кровать тела слова: "Увидишь, я вернусь за вами обоими, и очень скоро..."

Позже Рой Стертевант вообще усомнился, было ли все это наяву - что он стоял под окном футбольного героя и видел, как его "повелитель" спустился и вышел к нему босиком по снегу, и точно также и Сидней уже не готов был поручиться что там, снаружи, он видел Роя, а не снеговика, которого они днем раньше слепили с Гаретом забавы ради и от нечего делать, и еще для того, чтобы можно было глядеть на него потом из окна, воображая что это стражник, охраняющий их от бессонницы.

Когда точильщик ножниц увидел, как Сид в Рождественскую ночь идет к нему по снегу босиком, он почувствовал, что его ненависть к обидчику на время отступила (хотя он по-прежнему продолжал считать, что заплатить за причиненные ему страдания, Сидней Де Лейкс мог только жизнью, только до скончания веков провисев в петле на каком-нибудь голом суку, чтобы даже ветер облетал его стороной, и полевое зверье брезговало его изгнившей плотью), однако потом, уединившись в своем огромном доме, где гуляли сквозняки, словно в некоем заброшенном замке среди пустошей, Рой с помощью альбома, который вел еще с восьмого класса, вновь припомнил о пренебрежении к себе со стороны школьного героя и об обидах, которые он от него вытерпел, припомнил, как высокомерно и резко тот его отвергал, как в упор не желал его замечать, припомнил его надменно скривленную губу, презрительную ухмылку, вечно заданный вверх отточено-красивый нос, а так же оскорбления, отвращение и ярость всех тех лет, кульминацией которых стала пощечина, что Сидней влепил ему, едва он завершил свою торжественную прощальную речь, которую произнес по праву лучшего ученика в классе, и влепил только за то, что он любил этого футболиста. Иными словами, наградою за успехи, которых Рой добился единственно ради того, чтобы произвести впечатление на Де Лейкса, стала полученная им от него же пощечина.

Рой захлопнул альбом с такой силой, что по дому разлетелось эхо, и треск удара был похож на звук, как будто где-то в глухих чащобах повалился целый сосновый лес.

Де Лейкс, ты покойник !

Однако, будучи не в силах забыть, какое он испытал наслаждение, когда нес Сиднея на себе в ту ночь, и как у него замерло от счастье сердце, когда он увидел, как тот направляется к нему босиком по снегу, Рой подошел к зеркалу, что было два с лишним метра высотой, и снял с себя всю одежду.

Он решил раз и навсегда наказать себя за блаженство, которое он познал, неся отключившегося наглеца Де Лейкса. Ему надлежало самоистязанием заплатить за эту слабость. Чтобы впредь его телу было не повадно жаждать обидчика. Воистину, сообща с футбольной звездой, теперь и собственное тело сделалось его врагом. А врагу своему он готовил смерть, но прежде надо было поквитаться с собой.

Немецкая опасная бритва, принадлежавшая отцу, лежала у него под рукой.

Закрыв глаза и наскоро прочитав иступленную молитву - по крайней мере, прошипев и пробубнив побелевшими губами какие-то бессвязные слова - Рой запрокинул голову, и при этом (сам тому не обрадовавшись) восхищенно подумал о сходстве своей мускулистой фигуры с древнеримским изваянием, которого он достиг неустанно трудясь по дому, на ферме, на пастбище и в лесных владениях (по сути говоря, именно его фигура и приводила Браена МакФи в такое упоение, что у того шла кругом голова, и она же и толкнула его на гибель); и вот Рой рассек свои предательские руки за то, что им была отрадна тяжесть этого заправщика, и когда, к его радости, они облились кровью, он полоснул бритвой по венам на ногах, за то, что ему понравились босые ноги Сиднея Де Лейкс, а в довершение, он порезал себе грудь на месте сердца, потому что сколько бы он ему ни приказывал, оно продолжало любить и благоговеть перед заклятым врагом.