Чтение онлайн

До сих пор мы перечисляли материальные услуги, оказанные эмигрантами; но это еще не все, и нам надо теперь поговорить об их заслугах в деле просвещения. Эти жертвы религиозного гонения привели за собой и своих пасторов, или, вернее сказать, пришли за своими пасторами. Многие из этих последних были люди очень образованные и со вкусом; их проповеди послужили образчиком духовного красноречия для бранденбургских пасторов, все ораторское искусство которых раньше того сводилось к надутому пустословию, пересыпанному грубыми выходками и бранью. В колонии было немало юристов; им она и верила судебную власть над собой; но ее новые властители потребовали этих юристов и на свою службу. Парламент княжества Оранского эмигрировал целиком; он сохранил свое имя и свою организацию; на торжественных церемониях, как, например, на погребении своей государыни Шарлотты, он присутствовал in corpore в красных мантиях: преемник Фридриха-Вильгельма сделал из этого парламента свой апелляционный суд. Марка крайне нуждалась в медиках, так как все лечебное дело в ней находилось в руках шарлатанов и знахарей, которым платили сдельно: колонист Яков Готье стал придворным медиком; а именем знаменитого Дюкло берлинцы и до сих пор называют одно из лекарств против лихорадки. Мы видели, что в Берлине не было архитекторов: Авраам Кенэ много потрудился над его украшением; другие оказали подобные же услуги в иных местах. Живописцы давали превосходные уроки своего искусства, но у них — нужно сказать правду — совсем не было учеников. Французская коллегия и основанная в 1700 г. Академия Наук гордились именами французских ученых; французы же содействовали процветанию Франкфуртского университета и учреждению университета в Галле, и можно было бы составить длинный список французских имен, со славой вписанных в летописи немецкой науки; припомним Ламот-Фуке, Мишле, де-Лакурбьера и, наконец, великих братьев, Гумбольдтов, мать которых была родом француженка.

Эмигранты-дворяне заняли место при дворе и, в армии. Многие из них назначены были генералами; одно время сам маршал Шомберг предоставил в распоряжение Великого Курфюрста свою глубокую военную опытность. Много французских солдат поступило в курфюршескую армию, где они наполнили собой около пяти полков. Корпус гвардейских мушкетеров и конных гренадер в значительной своей части состоял из французов. Французкие инженеры вошли в новоучрежденный отряд курфюршеских саперов. Печальнее всего то, что эти эмигранты, не задумываясь, пробовали свои силы в борьбе против отринувшего их отечества: в войне Аугсбургской коалиции отличились полки Варенна и Брикельмонта, а в сражениях и осадах на берегах Рейна, в самых опасных пунктах, блистали красные, шитые золотом мундиры гвардейских мушкетеров.

Напрасно думать, чтобы все немецкие писатели единодушно признавали важность услуг, оказанных Пруссии французскими переселенцами. Уже в конце прошлого столетия Кениг в своем «Опыте исторического очерка Берлина» писал, что в XVII в. марка гораздо больше была обязана простым и практическим переселенцам из Голландии, чем французским гугенотам, так как эти последние вместе с изящными нравами и обычаями принесли много такого, без чего отлично можно было бы обойтись. «Гораздо лучше, — говорит он, — дать людям хлеб, чем научить их красиво его убирать». Конечно, так; но разве гугеноты вместе с уменьем убирать не принесли и хлеба? Можно ли забывать о дельных ремесленниках и искусных земледельцах и глядеть только на булочников и поваров, которые познакомили Бранденбург с белым хлебом и чистотой в кухнях, или на трактирщиков, открывших в Берлине первые приличные гостиницы, как Hotel de Paris на Bruderstrasse? К тому же такое раздраженное отношение к самым скромным членам французской колонии и не совсем понятно, так как французским поварам, трактирщикам, портным и парикмахерам вовсе не удалось исказить простоты германских нравов: они не научили своих приемных сограждан ни одеваться со вкусом, ни хорошо готовить. К чести Германии, серьезные ее писатели стоят выше таких мелочных придирок. Бегейм-Шварцбах, который недавно издал превосходную книгу «Колонизация при Гогенцоллернах», всю построенную на неизданных архивных материалах, не дает в ней никакой пощады патриотическим предрассудкам Кенига.

Курфюрст Фридрих III, превратившийся потом в короля Фридриха I, был совсем непохож на своего предшественника, Фридриха-Вильгельма: в умственном отношении между ними такая же пропасть, как между Людовиком XIII и Генрихом IV. Но Людовик XIII сознавал, по крайней мере, свою несостоятельность, тогда как Фридрих I не подозревал о своей и, стараясь держаться великим человеком, делался от этого еще смешнее для всех окружающих. Это был настоящий выскочка. Ни один выслужившийся солдат никогда не радовался так своим офицерским галунам, как этот курфюрст своей золотой короне: он тает от удовольствия, чувствуя ее на своей голове, и, чтобы ею покрасоваться, задает в Берлине и Кенигсберге неслыханной пышности празднества. Это блудный сын в семье скупцов. Но все-таки он не совсем забыл семейные заветы: жизнь в Пруссии столь неумолимо ставит некоторый требования, что им волей неволей приходится подчиняться; при всей расточительности там нельзя не вести счетоводства, а можно ли им заниматься, не думая об увеличении доходов? Таким образом царствование Фридриха I было в некоторых отношениях продолжателем, правда, плоховатым, царствование Великого Курфюрста.

У Фридриха и были однако и хорошие свойства: он был добр и действительно щедр, хотя и слишком любил щеголять своей щедростью. Он сделал то, чего, может быть, не сделал бы его предшественник и чего, наверное, не сделал бы его преемник: он отпустил тосковавших по родине колонистов и даже сам старался помочь им снова вернуться в отечество.

Незадолго до своей смерти Фридрих-Вильгельм отдал приказ, чтобы город Стендаль, бывший еще в развалинах, принял в свои стены колонию вальденцев. Он принял под свое покровительство этот несчастный маленький народец, этих предков всех страдальцев за реформацию, и написать в их защиту делающие ему честь письма к савойскому герцогу Карлу-Эмануилу и королю Людовику XIV. Ему удалось даже спасти их на время от неистовств крестового похода и от попечения «конгрегации для распространения истинной веры», участники и участницы которой отдались набожной миссии — покупать за деньги обращение бедных горцев. Но после отмены Нантскаго эдикта, пример, поданный величайшим государем Европы, перевесил у герцога савойского влияние жившего так далеко бранденбургского курфюрста. Он метнул в вальденцев свирепым указом, повлекшим за собой безжалостную войну, где три тысячи человек было перерезано, и две тысячи детей отнято у семей. Десять тысяч вальденцев были взяты в плен. Все, чего могли добиться протестантские державы, было изгнание этих несчастных, половина которых успела уже погибнуть в ужасных тюрьмах, когда, наконец, явились герцогские войска с тем, чтобы вывести за границу оставшихся в живых. Их препроводили в Швейцарию. Великий Курфюрст отправил туда комиссаров с предложением им убежища в Пруссии. Изгнанники согласились и прибыли в Бранденеург, где их принял уже Фридрих I. Но жители Бранденбурга оказались не так гостеприимны, как их государь: вальденцев радушно встретили в Шпандау, но очень плохо приняли в Стендале и Бурге. Ничего не было приготовлено для их приема. Пришлось разместить их по домам жителей, но те отвели им чердаки и сараи и, несмотря на суровую зиму, не подпускали к очагу даже больных и женщин, кормивших грудью. Стоны несчастных донеслись до ушей курфюрста, но он не сумел найти средства устроить их участь и был очень счастлив уже тем, что мог помочь им возвратиться на родину после того, как герцог савойский, поссорившись с Людовиком XIV, дал вальденцам амнистию. Его доброта выказалась в заботливости, с какою он стремился облегчить им далекий путь; он даже выслал им денег на родину, услыхав, что они нашли там дома свои разоренными и жестоко терпели от сурового времени года. И французским колонистам не Фридрих I помешал вернуться на родину. Когда в Рисвике открылись переговоры о мире, эти изгнанники прониклись надеждой опять увидеть Францию, которой они не забыли. Им удалось возбудить к себе участие во всех государствах Европы, и Фридрих заступался за них с крайней настойчивостью, бесполезность которой он, конечно, предвидел. Его посланник в Париже хлопотал о них совместно с английским. На конгрессе представители протестантских государств сделали совокупное представление в пользу эмигрантов. Во всех протестантских странах в назначенный день было совершено особое торжественное богослужение, за которым молили Бога склонить к милосердию сердце Людовика XIV. Людовик отвечал, что его старые подданные могут вернуться во Францию только под условием торжественного присоединения к католической церкви. Жребий был брошен: гугеноты перестали смотреть на чужбину, как на место стоянки; из убежища она стала им родиной.

Не надо, однако, думать, чтобы Фридрих I только выселял или старался выселять колонистов на родину. Войны Людовика XIV доставили ему много новых поселенцев. Из выжженного, покоренного и силой обращенного в католицизм Пфальца толпы народа бежали искать себе нового отечества. Когда они обратились к Фридриху, то он встретил их просьбу с полной предупредительностью, ибо собирался вновь отстроить и заселить Магдебург. Великий Курфюрст не смог поднять этого города из запустение, в которое повергли его знаменитый пожар и резня, унесшие тридцать тысяч человек и оставившие на месте города только сто тридцать пустых рыбачьих хижин без утвари и без жителей. В Магдебург и пригласил Фридрих эмигрантов, обещав им при этом всяческие льготы. От распространил в Пфальц род рекламы, прославлявшей все удобства и прелести города. «Магдебург расположен, — говорит составитель этой афиши, написанной по-французски, — на обширной равнине, на берегу Эльбы, одной из прекраснейших и судоходнейших рек», и, играя этимологическим значением слова Магдебург, он прибавляет в стиле XVIII века: «Говорят, город получил свое название от Венеры и граций, ее прислужниц…». Как было устоять против подобных соблазнов? 1376 семейств, обнимавших собой 7000 человек, приехали в Магдебург и поселились в городе и его окрестностях. Между ними были ученые, богословы, юристы, ремесленники и земледельцы. Эти последние ввели культуру табака, которая стала источником богатства для страны, и с помощью всех этих переселенцев несчастному городу удалось вернуть себе часть своего прежнего благосостояния.

Между тем местные жители косо посматривали на этих иностранцев, которых осыпали привилегиями и которые теснили их в торговле и промышленности. Курфюрсту то и дело приходится объясняться со своими подданными и успокаивать их. То он увещевает их быть сострадательнее, если они не хотят, чтоб Господь Бог снова разгневался на их город; то он обстоятельно разъясняет им, что они ошибочно понимают свои интересы. Он даже издал в форме вопросов и ответов настоящий трактат о выгодах колонизации, где изложена вся программа Гогенцоллернов по этому вопросу. Вот несколько отрывков оттуда, в легком сокращении. «Полезно ли для стран и коренного их населения, чтобы их государи привлекали иностранцев известными льготами и вольностями?» — «Да, полезно, ибо опыт доказывает, что где больше жителей, там успешнее развивается и промышленность. Притом, нет ничего убедительнее примера несравненного героя, его курфюршеского высочества, славной памяти Фридриха-Вильгельма, который принял под свое всемилостивейшее покровительство французов, изгнанных из своей родины религиозными преследованиями, и ввел таким образом в стране всевозможные полезные производства. Его величество король прусский только последовал этому похвальному примеру, всемилостивейше приняв жителей города Мангейма и других мест, дотла разоренных французским нашествием.» — «Не могли ли бы сделать местные жители того же самого, что сделано новыми, если бы его величество даровал им подобные же льготы?» — «Это очень сомнительно, потому что за шестьдесят лет они ничего не сделали. Его величество еще тратит каждый год деньги на колонию. Приносить ли это какой-нибудь барыш?» — «Во времени своего прибытия в Магдебург до 1708 г. включительно пришедшие из Пфальца колонисты стоили в общем 114 462 талера. Между тем на покупку и на постройку домов они израсходовали, за вычетом пожалованных им ссуд и сделанных в их пользу сбавок в ценах, 102 846 талеров из денег, привезенных ими из Пфальца или заработанных трудом. Их табачные и шерстяные фабрики, даже если принять во внимание только самые важные из них, именно те, которые работают для вывоза за границу, привлекли в страну 667 395 талеров. Наконец, иностранцы на одно только свое иждивение истратили около 1 млн. талеров, и достаточно сравнить бюджет города за 1689 и за 1708 года, чтобы увидеть, возросли ли его доходы или уменьшились… А посему те, кто дурно относился до сих пор к бедным иностранцам, хорошо сделают, если прекратят свою вражду и, по христианскому милосердию, порадуются тому, что бедные люди могут зарабатывать, не в ущерб никому, кусочек хлеба. Засим, да соблаговолит Всевышний даровать равно старым и новых жителям сокровище своего благословения!» Так заканчивается молитвой этот бюджет, написанный в форме катехизиса. Из него видно, как мы и указывали, что Фридрих I очень хорошо умел считать, что участие Гогенцоллернов к гонимым не было вполне бескорыстно, и что христианское милосердие было в Пруссии очень выгодным, — хотя совершенно законным, — помещением капитала, которое приносило гораздо более, чем 100 на 100.

Чтобы получить доступ в Пруссию, не требовалось непременно быть гонимым. Когда в 1693 г. цюрихское и бернское правительства просили Фридриха обратить свое внимание на протестантских подданных с.-галленского аббата, которые жаловались на притеснение своего государя, то он отвечал, что охотно примет их, но что он будет также очень рад прибытию ремесленников из каких бы то ни было кантонов, «если только у них найдется сколько-нибудь денег». Он указывает, какого рода именно ремесленники ему нужны: в одних местах прядильщики, в других каменщики, в некоторых пунктах торговцы и земледельцы. Всем обещаны привилегии и льготы. Земледельцы должны будут купить себе земли, но им предложат выгодные условия; необходимо однако, чтобы у них было с собой по крайней мере по 200 талеров. Он охотно освободил бы их от такого требования, «если бы не такие тяжелые времена!» Зато об их семьях будут тщательно заботиться; король гарантирует детям бесплатное обучение ремеслам, а если между ними найдутся таланты, то он даже обещает им место в Иоахимстальской коллегии в Берлине и потом стипендию во Франкфуртском университете.

Эти обещание привлекли немало швейцарцев в государство Фридриха, где всегда находилось для пришельцев и место, и дело. Король направил новых колонистов на восток, в герцогство прусское и в Литву. Здесь тоже приходилось заглаживать следы множества ужаснейших бедствий, еще более страшных, может быть, чем те, картину которых мы видели! В войне, разразившейся к концу XVII столетия между Польшей с одной стороны и Швецией и Бранденбургом — с другой, поляки обратились за помощью к татарам: 50 000 этих дикарей наводнило прусские провинции. Меньше чем в год татары и поляки сожгли 13 городов и 249 местечек и деревень. Они перебили 23 000 человек, а 34 000 увели в плен. Но еще ужаснее была явившаяся после войны чума: Кенигсберг в 8 месяцев потерял 10000 жителей, а Инстербургский округ 66 000. В общем число жертв превзошло 200 000, так что провинция эта приняла вид пустыни. Чтобы заселить все эти опустевшие места, нужно было бы, чтобы из Швейцарии явились настоящие полчища эмигрантов, но их пришло всего только 6 000 или 7 000, часть которых осела в Бранденбурге. Для того, чтобы увеличить это слишком недостаточное число, Фридрих стал искать в Швейцарии колонистов другого рода.

В Бернском и Цюрихском кантонах проживала тогда горсточка учеников Менно, этого современного Лютеру своеобразного реформатора, который хотел, чтобы его последователи не довольствовались исповеданием чистого религиозного учения, а сверх того раскрывали миру глаза на всю извращенность управлявших им законов и подготовляли людей к введению лучших. Ни в каком случае они не должны были прибегать к насилию; вперив взоры в идеальное государство, где не будет ни лжи, ни несправедливости, ни ненависти, они противопоставляли злоупотреблениям только пассивное сопротивление, отказываясь от присяги, которая предполагает ложь, и от военной службы, которая предполагает ненависть. Такое поведение было не по вкусу государям. Многие из них обратились к Лютеру, спрашивая его мнение о том, как следует поступать с этими нововводителями. Реформатор, ссылаясь на ап. Павла, отвечал, что их нельзя терпеть, и с XVI е. меннонитов стали преследовать в Швейцарии, но они все таки продолжали там существовать. В конце XVII в. цюрихское правительство хотело принудить к военной службе тех из них, которые жили в его территории: они отказались. Оно потребовало у меннонитов, чтобы вместо присяги они отвечали, по крайней мере, «да» или «нет» на предлагаемые на суде вопросы: они не согласились и на это. Оно приказало им выселиться: они остались на месте. Тогда началось преследование. В то же время в Берне были изданы против меннонитов указы, обрекавшие их на изгнание, клеймение, галеры и смертную казнь. Наконец, Фридрих I вступился за них; но он встретил соперничество в генеральных штатах Голландии, которые тоже предлагали у себя убежище меннонитам. Оба государства тщательно следили друг за другом, ибо каждое из них охотно приняло бы на свое попечение богатых колонистов, предоставив бедняков благотворительности другого. Наконец, меннониты прибыли в Восточную Пруссию, где они могли чтить Бога, как хотели, не опасаясь королевских вербовщиков. Число этих переселенцев в точности неизвестно, но во всяком случае их было немного, и прибытие их мало в чем изменило положение дел в несчастной провинции.

У Фридриха I не было достаточно последовательности и энергии в характере, чтобы помочь бедам, от которых страдала Пруссия. После его смерти страна осталась в прежнем положении; огромные пространства земли лежали невозделанными, сорные травы привольно разрастались на обширных кладбищах, тянувшихся на необозримые расстояния всюду, где свирепствовала война и чума, и громадные леса, существующие и до сих пор, высоко поднялись там к небу, опутав своими корнями кости так злополучно погибшего поколение.