Чтение онлайн

Он исказился, потому что маркграфы, вынужденные делать большие расходы на беспрерывные войны и на дорогую администрацию, рано попали в самые тяжелые финансовые затруднение, которые заставляли их превращать в наличные деньги свои права и доходы. И вот церкви, монастыри, города и даже простые горожане начинают покупать себе сеньериальные права то на часть деревни, то на всю деревню, а иногда и на весь округ. Таким образом, с одной стороны, возникли крупные феодальные владельцы, закрепостившие себе прежде свободное сельское население, а с другой — города купили себе почти полную независимость. Наконец, чрезмерное требование налогов привело к тому, что маркграфам пришлось войти в соглашение со своими подданными и допустить учреждение советов, имевших право финансового контроля над ними самими. Но было бы грубым заблуждением думать, что первоначальный строй погиб в хаосе и что маркграф сделался таким же номинальным сюзереном, каким был, например, герцог саксонский после падения Генриха Лева. Власти его отовсюду грозили опасности, но она не была серьезно подорвана. Советы, учрежденные для финансового контроля, превратились, правда, в провинциальные штаты; но деятельность каждого из этих маленьких парламентов вращалась в узких пределах, и эти отдельные кусочки политического представительства Бранденбурга не стояли между собою ни в какой связи. Соперничать с бранденбургским маркграфом могли бы генеральные штаты; но маркграф бранденбургский всегда стоял выше провинциальных штатов Старой марки, Лужицкой земли, Любуша и т. д. Он по-прежнему оставался олицетворением бранденбургского государства. Притом же ни города, ни вассалы, в пользу которых он отступился от многих из своих прав, не смогли приобрести столько сил, чтобы завоевать себе полную независимость. Некоторые из городов марки достигли известного благосостояние в XII ст. и вошли в ганзейский союз; но они продолжали стоять гораздо ниже немецких городов: что такое Стендаль, Зальцведель, Берлин, Бранденбург, Франкфурт на Одере по сравнению с Кельном, Бременом, Гамбургом, Любеком, Нюренбергом, Веной? Бранденбургские города были расположены на окраине торгового района средневековой Европы; почва, на которой они стояли, была небогата; область, в которой они вели свои торговые обороты, была ненадежна; благодаря этому, ни один из них не был настолько силен, чтобы думать о возможности держать в страхе маркграфов. Что касается дворянства, то оно почти все постоянно было очень небогато благодаря бедности страны: крупное землевладение не нашло себе места в Бранденбурге. Наконец, маркграфы никогда не выпускали из рук того, что они называли своей «suzerainete princiere». Никто не посмел бы подвергать ее малейшему сомнению во времена Асканиев, но маркграфы умели вынудить уважение к ней даже в тот печальный период, который тянется от смерти Вальдемара до восшествие на престол первого Гогенцоллерна. Сигизмундь Люксембургский, несмотря на всю свою слабость, энергично противился захватам епископской юрисдикции. «Вы должны знать, милостивый государь, — писал он одному епископу, — что до нашего сведение дошло, как вы подвергаете наши города интердикту, не обратившись предварительно с вашей жалобой на них к нам. Но мы вовсе не намерены перестать быть судьей наших городов, и решительнейшее наше желание заключается в том, чтобы вы немедленно прекратили такой ваш образ действий. Иначе вам и вашим сторонникам по нашему приказанию будет сделано много неприятностей. Это уж как вам будет угодно!»

То были не на ветер брошенные слова и не пустые притязание павшей власти. Один любопытный процесс, возникший в XVI ст. между империей и маркой, дает нам ряд свидетельств о том, что исключительный характер маркграфской власти остался неприкосновенным еще и в эту позднюю эпоху. Максимилиан Австрийский, учредив имперскую камеру, включил епископов марки, наравне со всеми прочими германскими епископами, в число князей, зависевших непосредственно от империи, столкновения которых должны были разбираться этим новым ведомством. Маркграф протестовал, заявляя, что епископы Бранденбурга, Гавельберга и Любуша не имеют никакого отношение к империи, так как они владъют своими регалиями и ленами исключительно по милости своих сеньеров маркграфов. За время разбирательства этого дела, тянувшегося очень долго и оставшегося без решения, — что равнялось отказу империи от своего иска, — было предъявлено множество документов, многие из которых восходят ко временам асканийских маркграфов, и было выслушано множество свидетельских показаний. Компетентейшие свидетели все высказались против притязаний империи; из их показаний обнаружилось, что епископы были бранденбургскими подданными, а не имперскими князьями, что на их суды апелляция шла не к императору, а к маркграфу, и что императорские письма, адресованные епископам, проходили сначала через руки маркграфа. Епископы обязаны были маркграфу военной и придворной службой, занимали определенное место при церемониях, носили цвета своего сюзерена и подписывались в своих письмах к нему «de sa grase electorale les chapelains tres soumis»; маркграф называл их «monsieur» и говорил им просто «вы», а не «votre dilection», как это было принято между лицами из владетельных домов. Курфюрст Иоахим I дает сильное и краткое определение своих прав над епископами в таких словах: «У меня в стране три епископа, и они обязаны служить только мне». Нельзя найти лучше примера, чтобы понять всю разницу между учреждениями марки и Германии, где епископы всюду пользовались независимостью, которую давала непосредственная подчиненность императору, и где лучшие владения находились в руках духовных лиц. Таким образом, иерархия и дисциплина, водворенные в Бранденбурге его создателями, не погибли в печальный период, последовавший за пресечением фамилии Асканиев, и Гогенцоллерны, явившись туда, нашли живую память о них.

История возникновение Бранденбурга освещает таким образом всю историю Пруссии: предшественники Гогенцоллернов предвещают и объясняют самих Гогенцоллернов. Разве основные черты прусской монархии не выступают вполне ясно в этой марке, созданной асканийскими маркграфами, а потом видоизмененной обстоятельствами? Эти провинциальные и муниципальные вольности, это многочисленное мелкое дворянство с его чисто военным характером, эти помещичьи владение с правом суда над деревнями, вся эта свовобразная смесь феодализма с современностью, — разве все это с неизбежными переменами, внесенными временем, не представляет собой теперешней Пруссии? Многие противоречия в устройстве прусской монархии, поражающие собой современного наблюдателя, исчезают при свете истории. Почему король Пруссии, являющийся одновременно конституционным главою государства и монархом Божьей милостью, с таким трудом примиряет обязанности, налагаемые на него первым званием, с правами, которые дает ему второе? Именно потому, что парламентские учреждения, плод революционной случайности, совершенно новы в этой стране. Единый национальный парламент ведет свое начало не дальше, как с 1848 г. Только провинциальные штаты, с происхождением которых мы познакомились, имеют за собой историческую давность, а единство монархии еще тридцать лет тому назад представлялось исключительно королем, т.е. преемником маркграфов.

Никто больше этих маркграфов не заслуживает название Landesvater'a, или отца страны, которое немецкие князья так любят слышать из уст своих подданных. Марка была создана Асканиями, и когда при дальнейшем ходе истории она очутилась на краю гибели, Гогенцоллерны, чтобы спасти ее, вернулись к политике этих своих предшественников. Разве Великий Курфюрст после Тридцатилетней войны или Фридрих Великий после Семилетней, разъезжая по своим опустошенным провинциям, повелевая там восстановить развалину, там осушить болото, там оросить и разделать какую-нибудь бесплодную песчаную пустошь, призывая колонистов из всех стран и перестраивая или вновь строя деревни через подрядчиков, не напоминают нам Асканиев в тот момент, когда они овладели заэльбской страной, опустошенной войной, где города и деревушки возникали по их приказу и на их глазах? Что же удивительного в том, что их преемники не хотят видеть в себе простых конституционных государей и открыто это высказывают?

Конечно, Гогенцоллерны шли по следам Асканиев, сами вовсе того не подозревая: Фридрих II не знает их истории и говорит о них с презрением. Это упорное следование одним и тем же традициям объясняется просто упорным существованием все тех же нужд. Оставим в стороне все разглагольствование о германской и христианской миссии Пруссии и формулируем все выше сказанное в нескольких строках, могущих служить введением в философию прусской истории.

Бранденбургское государство возникло на границе Германии, где шла борьба двух враждебных друг другу племен; его происхождение, таким образом, чисто-военное. На этой границе могло, конечно, вырасти и какое-нибудь другое немецкое государство: обстоятельства, поднявшие так высоко марку на развалинах ее соперников, не заключают в себе ничего рокового или неизбежного. Напротив того, лучшей ее защитой от бурь, вроде той, которая разбила вдребезги саксонское герцогство, служила именно ее незначительность, и ее маркграфы были так дерзко предприимчивы именно по своей бедности. Обыкновенно историк, изучая причины успехов какого-нибудь государства, находит их прежде всего и главным образом в счастливом стратегическом положении страны, удобном для защиты и нападение, и в плодородии почвы, дающей богатство. Здесь все наоборот: неблагодарная почва скудно вознаграждает упорный труд, природа вовсе не позаботилась о защите этой страны, и к довершению бед исторические обстоятельства порождали врагов со всех сторон; но именно эти-то невыгодные условия и послужили основанием величия Бранденбурга.

Чтобы жить и расти в таких трудных условиях, государству необходимы были порядок, иерархия и дисциплина, и марка сумела добиться всего этого. Когда учреждения зарождаются самопроизвольно, то в них никогда нельзя искать строгого порядка; когда же их устанавливают, то дело не может обойтись без более или менее ясно осознанного плана; а маркграфы, перейдя Эльбу, очутились на нетронутой почве и свободны были устраиваться, как хотели, на полной свободе. Они устроились гораздо лучше, чем это тогда обыкновенно делалось, и хотя дух и обычаи того времени не остались без влияния на их создание и кое в чем причинили ему ущерб, но главные его части устояли, и маркграфы навсегда остались там хозяевами.

Лежа посредине германско-славянской равнины по обоим берегам Эльбы, Бранденбург ничем не защищен от нападений, но зато ничем и не стеснен. Простая забота о своей безопасности заставляет его стремиться к расширению. Так как ему нельзя подвигаться в сторону Германии, где все занято, то он подается на восток, увеличиваясь насчет мелких и разоренных славянских княжеств. Растягиваясь по равнине от гор до моря, он ничем не защищает своих флангов, но маркграфы не могут действовать иначе: как прибрежные владельцы, они необходимо должны стремиться овладеть всем течением реки. Поднимаясь по ней, они, наконец, достигают высот, так как их приобретение в Лузации и Мейссене, в нынешней Саксонии, переносят границы марки к горам Богемии. Одно время они даже чуть-чуть было не затронули Силезию; за четыре дня до своей смерти Вальдемар вынудил у герцога глогауского обещание уступить ему Швибус, Члухов и Кросно. С другой стороны, они несколько раз доходили до моря: несколько времени они владели Данцигом и пробовали захватить Стральзунд. Не оставаясь ни минуты в покое, покупая все, что продажно, и захватывая все, что плохо лежит, они являются предтечами Гогенцоллернов, которые пойдут их же путями, но только гораздо далее.

В этом трудовом государстве нет и следа какого бы то ни было блеска. Некоторые из маркграфов соблазнились было рыцарской роскошью; но долги, в которые тотчас же попадала казна, немедленно указывали им, что они сбились на ложную дорогу. Да когда у них и бывало золото, то не все они так им сыпали, как Вальдемар. Однажды маркграф Иоганн задумался над изменчивостью военного счастья и над необходимостью в минуты удачи делать запасы на черный день: тогда он насыпал целый сундук золотом и отвез его в церковь в Ней-Ангермюнде, где теперь еще показывают липу, которую осторожный маркграф посадил, чтобы отметить место тайника, принявшего в себя впервые военную казну Бранденбурга. Гогенцоллерны подражали этому маркграфу Иоганну, а не блестящему Вальдемару: на одного из этой семьи, который велел нашить себе на платье золотые пуговицы, как это сделал первый король прусский, сколько приходится таких, которые нашивали себе на новое платье старые медные пуговицы! Не ищите здесь и умственного блеска: все придворные асканийские поэты и певцы были приезжие, и этот двор должен был казаться таким же варварским по сравнению с двором ландграфа тюрингенского, где была школа рыцарства, как двор франкского короля в Камбрэ по сравнению с двором одного из вестготских королей в Тулузе или в Толедо. А какой жалкой фигурой явится Фридрих — Вильгельм, второй король прусский, этот царственный унтер-офицер, заседавший почти всякий вечер в курильне, если его поставить рядом с императором Карлом VI! Но преемники королей из Камбрэ царствовали в Тулузе, а преемники Фридриха-Вильгельма недавно победоносно подходили к воротам Вены.

Бесполезно примешивать какие бы то ни было пререкание к этим неоспоримым фактам: достаточно их констатировать. Однако немцы пытаются связать эту старую историю с политическими вопросами, которые являются злобой дня. Одни из их ученых почитают за счастье возможность отнести к средним векам начало того государства, которое с самого своего основания отличалось от остальной Германии и было предвестником ее великих судеб. Другие подчеркивают исключительный характер учреждений марки с целью показать, что между духом Германии и духом Бранденбурга, этими продуктами двух различных историй, никогда не может быть соглашения. Они предсказывают, что завязавшаяся между ними борьба кончится не победой одного из этих начал, но их взаимным искажением. Они хорошо понимают, какие услуги могло оказывать Германии одно чисто военное государство, как Пруссия, которая охраняла границы страны на востоке и на западе и продолжала быть настоящей маркой о двух головах, глядевших — одна на Францию, другая на Россию; но они беспокоятся и за Германию, и за Европу, видя, как вся Германия грозит превратиться в военное государство и увлекается на прусский путь бесконечных приращений. Ибо Пруссии, как это нам показывает знакомство с семенами, из которых она выросла, самой судьбой предназначено безгранично стремиться к расширению. Сознание этого очень живо в теперешнем ее монархе. Недаром он в день своего коронование говорил: «Судьба не дала Пруссии права спокойно наслаждаться раз сделанными приобретениями; условиями ее могущества она поставила непрерывное напряжение всех умственных сил, глубину и искренность веры, совмещение свободы с привычками повиновения и постоянную заботу о развитии оборонительных средств; если Пруссия об этом забудет, ей не сохранить настоящего своего положение в Европе». Выделите из всей этой речи ее основную мысль, отбросьте мистическую форму, к которой имеют слабость набожные короли из семьи Гогенцоллернов, и в особенности вдумайтесь, что надо понимать под «усилением средств обороны» в стране, которая лучшим способом обороны всегда считала нападение, и вы получите в результате именно то, что в коротких словах выразил Мирабо еще в прошлом столетии: «Война — национальный промысел Пруссии».

Иаков из Витриака рассказывает, что «один честный и набожный немец по внушению Божию построил в Иерусалиме, где он жил с своей женой, больницу для своих земляков». Это было в 1128 г. Если бы этому честному и набожному немцу, подобно патриарху Иакову или многим другим историческим и легендарным лицам, довелось увидеть пророческий сон, то перед его глазами развернулось бы удивительное зрелище. Больничные служители, не довольствуясь уходом за больными, берутся за оружие и превращаются в военный Тевтонский орден; новый орден быстро догоняет в росте своих старших товарищей, Храмовников и Иоаннитов и снискивает себе такое расположение у папы, императора и различных королей, что ему дается привилегия за привилегией и поместье за поместьем. Скоро замок его гроссмейстера является одним из великолепнейших дворцов Палестины. Но вот картина внезапно меняется. Его тевтоны, в своих белых плащах с нашитыми на них черными крестами, сражаются уже не на берегах Иордана, а на берегах Вислы, и не с сарацином, одетым в белую шерсть, а с пруссаком, покрытым звериною шкурою; они истребляют в этой борьбе целый народ, чтобы создать на его месте новый; они строят города, издают законы и правят несравненно лучше всякого государя в мире; долгое время они процветают, пока, наконец, ослабев и изнежившись от богатства и счастья, они не становятся жертвой одновременного нападение своих подданных и своих врагов. Тут основатель Иерусалимского госпиталя увидел бы печальное зрелище: эти когда-то столь могущественные рыцари делаются вассалами Польши. Они не раз пытаются снова подняться; но все это тщетно, и ничто не может спасти их, когда реформация нападает на старую веру средних веков и поднимает гонение на культ Девы, вооруженными служителями которой они были. Сам их гроссмейстер делается последователем Лютера и превращает в наследственное герцогство ту землю, которую они завоевали у пруссаков во славу Христа и Его Матери. Но, по удивительной игре судьбы, эта узурпация открывает собой новую эпоху счастья, перед которым бледнеет все прошедшее. Этот гроссмейстер родом Гогенцоллерн, и наследниками его являются бранденбургские кузены, которым суждено превратить герцогскую прусскую корону в королевскую и соединить ее затем с императорскою.

Прусские короли, сделавшись германскими императорами, не забыли о происхождении своего могущества: на их знаменах красуется рыцарский орел, и в 1872 г. Вильгельм I, закладывая в Мариенбурге первый камень памятника Фридриху II, с удовольствием слушал ученого оратора патриота, [7] который начертил перед своим «славнейшим и могущественнейшим императором, всемилостивейшим королем и государем» весь ход этой чудесной истории, начавшейся в Иерусалиме. Немного позже наследный принц прусский и германский присутствовал при открытии этого памятника: перед ним предстала статуя Фридриха II и статуи четырех гроссмейстеров, которые, стоя по сторонам пьедестала, как бы несут этого героя Пруссии. Сын императора Вильгельма, по-видимому, следил с интересом за теми разысканиями памятников и документов, касающихся истории Тевтонского ордена, которые ведутся теперь в Св. Земле. И это понятно. Достигнув высшей точки счастие, люди охотно обращают взоры к его колыбели, а колыбелью прусской монархии был, конечно, этот госпиталь, основанный неизвестным немцем, quidam Allemanus, как говорить Иаков из Витриака.