Чтение онлайн

— Неплохо, — сказала Лада. — На сегодня достаточно. Отходим назад, не разворачиваясь. Медленно. И улыбайся. Лесу нравится, когда на него улыбаются не по-дурацки.

— Это у меня получается, — серьезно заверила Инна.

Они отступили. Лес не царапнул, не защёлкнул зубами, не шипнул. Просто позволил уйти.

– --

Дома пахло пшеном, мёдом и мокрыми досками пола. Пока мужчины чинили то, что ещё можно было чинить без весны, Инна на лету сварганила «похлёбку на уставших ногах» из бабушкиной тетради: картофель, лук, пшено, лавр, чабрец — и терпение. Лада сидела на краю лавки, казалась чуть младше — то ли от еды, то ли от света.

— Ты молодец, — сказала она так, будто признаётся в чём-то важном. — Я ревнивая. Но умею радоваться за тех, кто идёт ровно.

— Спасибо, — удивилась собственной искренности Инна. — Я тоже ревнивая. Но мне есть чем заняться, кроме как ревновать. Вон у меня печь, козы, петли в лесу… и два соседа, которых нужно синхронизировать по часам.

— Два соседа сами себя синхронизируют, — неторопливо отозвался Артём, появляясь в дверях так тихо, что печь не заметила. — Тебе — дом держать.

— Держу, — ответила Инна. — Но если ваши часы спешат — скажите. Я могу подвести.

Данила прыснул от смеха; Лада закатила глаза, но улыбка её стала меньше хищной.

– --

В конце дня в деревне шевельнулась весть: внизу, у моста, видели «фургон без букв», как сказал мальчишка с соседней улицы. То ли «ветеринарка», то ли «мобильная лаборатория», то ли чья-то «больничка на колёсах». Ерофей отмечал на карте точки, Савелий ругался не громко, а глубоко. Алёна разливала чай таким, кто шёл на дозор. Ульяна сидела у окна и мотала шерсть — не нитки, а время.

— Ночью — не геройствуем, — сказал Савелий. — Смотрим, слышим, снимаем железо, не спорим языком, где хватает взгляда. Если загонят — ленточки оставлять своим цветом, не этим их пластиком. Поняли? — Все кивнули.

Инна оказалась рядом с Артёмом и Данилой «на кругу»: её круг сегодня был шире — от калитки до яблони и до колоды у колонки. Она намазала руки мятой — бабушкин совет «если страшно — дай себе запах». В кармане — моток верёвки. На языке — слово «дом».

— А юмор где? — шёпотом спросил Данила. — Без юмора лес глухнет.

— Юмор — вон там, — Инна кивнула на огород. — Если Мурка придёт и утащит занавеску — смеёмся тихо.

— Договорились, — улыбнулся он и незаметно коснулся костяшками её пальцев. Тёплая, короткая искра — и всё.

– --

Ночь пришла не падая — наделась, как тёплая шкурка. Сначала подкрался запах йода — тонкий, обидный. Потом шуршание шин на гравии — осторожное. Фары не зажигали — работали фонариками. Разговор — отрывистый, экономный. «Ставь», «быстрее», «не наступи», «проверь заряд». Слова не ругались — командовали.

Инна услышала «холодное железо» раньше, чем увидела людей. И ещё — запах бумаги. Принтерный, ровный, как скука. Документы. Они пришли «по уму».

— Сидим, — шепнул Артём. — Держим круг.

Слева, у яблони, мелькнула тень — низкая, быстрая. Собака? Нет. Маленький «помощник», как в кино: дрон на коротких ногах — коробочка с колёсами и камерой на шее. Катился почти бесшумно, нюхал по-своему: инфракрасом.

Ах вы ж… Инна глубоко вдохнула — и сдержала слово, которое больше подходит Даниле. Дрон подпрыгнул на корне и едва не поцеловал её верёвку — ту самую, которую она протянула ради «эстетики». Колесо мягко застряло. Инна не дёргала. Просто посмотрела на него так, как смотрят на кота, который стянул колбасу со стола: с любовью и пониманием ситуации. Дрон повизжал моторчиком, как ребёнок на качелях, и затих.

— Стоп, — сказал мужской голос от дороги. — Камера, похоже, легла.

— Плевать, у нас поясная, — отозвался другой. — Ставь приманку, включай звук.

Звук был тот же — пластмассовое «р-р-р», жалкое, как чужая шутка. И тут точно от противоположного берега пришёл правильный звук: низкий, грудной, лаконичный. Не рычание даже — констатация присутствия. И вместе с ним — запах, от которого у Инны кожа стала тоньше, а спина — ровнее: тёплая шерсть, хвоя, земля после дождя. Наш.

Один из «больничников» замер, даже дыхание пересохло. Второй сплюнул, третий — упрямо повозился с баночкой и пролил половину на кроссовок. Йод заорал в нос, как учитель на линейке.

— Убирайтесь, — негромко сказал Артём уже не в шёпот. Словно бы обратился к стене, но стена — услышала. — Здесь двери — наши. А у ваших дверей — свои петли. Не путайте.

— У нас разрешение, — хлестнул «бумажный» голос. — Научный проект. Журнал регистрации, печати, подписи, уведомления.

— Научный проект — это когда лес живой, — отозвался Данила неожиданно серьёзно. — А не когда его шьют нитками и меряют линейкой. Вы нюх с собой не принесли, так хотя бы совесть бы взяли.

— Нюх — это не юридический термин, — огрызнулся «бумажный».

— Зато совесть — международный, — вмешалась из темноты Лада. Её голос шёл полосами — тёплая, холодная, тёплая. — И международно нарушается.

Пауза вытянулась. Потом зашуршали мешочки, клацнули карабины, дрон пискнул о последнем смысле жизни. Кто-то торопливо собирал железки, кто-то ругался тихо, как приличный человек, но так, что растрескался воздух.

— Отойдите на дорогу, — предложил Артём мирно. — Там поговорим. Здесь — не место словам.

Они вышли. Трое. Обычные лица — не киношные злодеи: усталые, раздражённые, уверенные в своей бумаге. У одного на груди бейдж под чехлом — запотевший, как рыбьи глаза. Инна невольно прочла верхнюю строчку до того, как он дёрнул молнию: «Полевая группа. Северо-Восточный…» — дальше не успела.

— С этой бумажкой в лес — как с ложкой с дыркой в борщ, — сказала она тихо, но так, чтобы услышали. — Идите в район. Пейте чай с начальством. Тут — свой чай.

— Девушка, — «бумажный» постарался улыбнуться. — Вы… вы не понимаете. Здесь крупный хищник. Это опасно. Мы его защищаем — и вас заодно.

— Мы сами, — кивнул Артём. — А вы, если хотите защищать — защищайте в другом месте. У каждого места — свои правила. Наши — без крови на пороге. Ваши — пока не поняли.

Мужчина вздохнул — усталой гордостью. Положил на капот «фургона без букв» пластиковую папку, щёлкнул замком.

— Ладно. Мы уйдём сейчас. Но вернёмся с бумагами правильнее. Потому что вы не можете мешать науке, — сказал он, и это «наука» прозвучало как «олимпиада по жадности».

— Возвращайтесь с умом, — спокойно предложила Лада. — Ум — это не только бумага. Это ещё и нюх.

— И чувство юмора, — добавил Данила. — А то лес скучает.

Троица отступила, закинула железо в фургон, колёса проскрежетали гравий — и тишина сложилась обратно как скатерть.

Инна обнаружила, что весь этот разговор держала ладонью верёвку — не потому что «надо», а потому что «так спокойнее». Верёвка пахла бельём, солнцем и яблоней. Она отдала конец Даниле, он завязал узел на память и, не глядя, сказал: