Чтение онлайн

Акулина замерла, уставившись на нее.

— Семеныч? Да он продаст душу за лишнюю полтину! Он им и поставляет-то всю эту отраву!

— Именно поэтому, — холодно улыбнулась Арина. В ее глазах вспыхнул тот самый огонек, который когда-то позволял ей выигрывать споры с ревизорами. — Семеныч — трус. И он дорожит своим делом. Если дать ему понять, что игра пошла слишком грубо, что от его зелья может случиться беда, которая докатится и до него… он испугается. И испуганный человек ищет, на чью сторону встать. Или хотя бы, как от греха подальше отпрянуть.

— И как ты до него достучишься?

— Через его слабость, — просто сказала Арина. — У его внучки, слышала, свадьба скоро. А жених, тот самый Марфин сын, в моей рубахе пойдет. Все будут говорить о мастерице, что шьет так, что вещи будто живые. Семеныч суеверен. Он придет. За оберегом для молодых. А я с ним поговорю.

Акулина долго молчала, разглядывая Арину, словно впервые ее видя.

— Голубка ты моя… да ты не мастерица, ты — голова. Из тебя бы воеводу… — она покачала головой. — Ладно. Рискнем. Я про свадьбу разнесу. А ты… готовь свои узоры.

Свадьба сына Марфы стала событием. И не столько из-за самого торжества, сколько из-за рубахи жениха. Слух о чудесной вышивке, что не просто скрыла дыру, а превратила ее в диковинный оберег, облетел всю округу. Арина, еще не совсем окрепшая, сидела в своей избе, но ее присутствие ощущалось на том пиру без нее. Гости тыкали пальцами в замысловатый узор, шептались. И, конечно, вспоминали про Арину. Про ее хлеб. Про ее странное спокойствие после побоев. Про то, как Иван стал будто тише.

Через день после свадьбы, как и предсказывала Акулина, на пороге появился Семеныч. Невысокий, сутулый, с хитрющими глазками-щелочками и вечным запахом браги, от которого воротило нос.

— Здравствуй, Арина, — заговорил он, виляя и не глядя прямо. — Слышал, ты рукодельница знатная. Умоляю, помоги старику. Внучке на счастье оберег нужен. Чтобы дом — полная чаша, да чтоб… чтоб лихо стороной обходило.

Арина, не вставая с лавки, кивнула на табурет.

— Садись, Семеныч. Оберег сделать могу. Но обереги, они… требуют чистоты. Не только рук, а и помыслов. Заказчика.

Семеныч заерзал.

— Я чего… я ничего. Дело свое делаю.

— Свое дело, — повторила Арина, беря в руки простую льняную тесемку. Ее пальцы начали двигаться сами, завязывая узелки — старый, забытый способ плетения наузов. — Дело, которое может гореть, как тот спирт, что ты гонишь. И жечь не только глотку.

— Ты о чем? — испуганно спросил Семеныч.

— О том, Семеныч, что твой самогон стал слишком крепок. Не для веселья, а для помутнения. Ты поил Ивана, моего мужа. Поил так, что в нем человек умирал, а зверь просыпался. Кто тебе заказывал такой специальный напиток? Лексей?

Семеныч побледнел так, что даже веснушки на носу выделились.

— Я… я не знаю никакого Лексея! Я всем одно и то же продаю!

— Врешь, — спокойно сказала Арина. Она не повышала голос, но ее тихий, ровный тон был страшнее крика. — Иван слюной исходил, рассказывал, как после твоего «особого» угощения в голове у него чужие голоса звучат. Ты не просто торгуешь, Семеныч. Ты травишь. По заказу.

Она закончила плести тесемку. Простой узор из узелков вдруг показался ему страшной паутиной.

— Если с Иваном что случится, — продолжила Арина, глядя на свою работу, — если его злость, которую ты в него вливаешь, выплеснется не туда… если он, к примеру, узнает, кто его настоящий отравитель… как думаешь, Лексей и пан Гаврила тебя прикроют? Или сдадут с потрохами, чтобы самим чистыми остаться? Виноватым будешь ты один, Семеныч. Тот, у кого аппарат и руки в сивухе.

Хитрый старик понял все сразу. Его мелкая, торгашеская душа отлично считала риски. Он вскочил.

— Да я не виноват! Он сам приходил, деньги платил, говорил, для особого случая, для… для сердечного разговора!

— Значит, ты знаешь, кто он, — выдохнула Арина, и в ее тихом голосе прозвучала окончательность. — И знаешь, зачем. Теперь слушай в оба. Ты сваришь для Лексея новую партию. Такую же «забористую», как он любит. Но в тот день, когда Иван ввалится к тебе в кабак зверем — а я его таким направлю, — ты ему всё и выложишь. Глядя в глаза. Скажешь, кто заказывал отраву, кто дергал за ниточки. Скажешь, что боишься, что он, Иван, в ярости тебя самого прикончит, и тогда всё всплывет. И… попросишь у Лексея защиты. Понял меня, Семеныч?

Семеныч смотрел на нее, будто на призрак, мелко дрожа всем своим тощим телом.

— Да он меня… он меня на месте пришибит, этого Лексея! Язык-то отнимется!

— Не пришибит, — отрезала Арина, и в ее словах была та ледяная уверенность, что пронимала до костей. — Он не кулачник, он — подстрекатель. Тень. Он испугается, когда тень эту на свет вытащат, да еще при всем честном народе. Испугается сраму и огласки. Либо драпанет с глаз долой, либо… попробует Ивана усмирить. А Иван, когда узнает, что его столько лет, как последнего дурака, за нос водили…

Она намеренно оборвала фразу. Семеныч сглотнул пустым глотком, и в его воображении, словно вспышка, мелькнула картина: бешеное, искаженное лицо Ивана, обращенное уже не на жену, а на того, кто его скрутил по рукам и ногам хмельной петлей.

— А мне-то что за это? — жалобно спросил он, но уже по-другому — не отказываясь, а торгуясь.

— Тебе — этот оберег, — Арина протянула ему тесемку. — И мое молчание. И совет: вари свою сивуху для тех, кто хочет просто забыться. Не лезь в большие игры, Семеныч.

Семеныч, бормоча что-то, взял тесемку и почти выбежал из избы. План был запущен. Первая шестеренка щелкнула.

Теперь нужно было создать ту самую «большую ссору». Арина действовала тонко. Она перестала оставлять для Ивана хлеб. Квас поставила на видное место, Она стала чуть холоднее, отстраненнее. Не грубила, но и не разговаривала. Домашний уют, который она так старательно создавала, вдруг стал стерильным, тихим, давящим.