Чтение онлайн

В наши дни, спустя более чем сорок лет, мнение мое остается неизменным: именно на этом участке фронта при нашей поддержке изнутри советские войска могли бы осуществить прорыв с наименьшими для себя потерями. Но увы, наши планы остались лишь планами, так как вооруженные группы борцов были разрозненны и обескровлены террором.

Благие порывы Шандора Салаи, Ференца Мадьяри и Йожефа Дудаша тоже скоро иссякли. Бои продвигались все ближе к центру Пешта. Русские занимали улицу за улицей, квартал за кварталом. Для нанесения организованного удара по гитлеровцам изнутри у нас уже не оставалось ни возможностей, ни времени, ни сил.

В первое январское утро Бела Олах встретил меня с непривычным для него волнением:

— Миклош, у меня есть для тебя сюрприз. Следуй за мной!

Мы спустились в полуподвал, прошли по каким-то коридорам. Остановившись у невзрачной дощатой двери, Бела постучал условным стуком. На пороге полутемной кухни появилась бледная, болезненного вида молодая женщина, зябко кутавшаяся в платок. Она провела нас в большую комнату с завешенным окном. У стены на кровати лежал какой-то человек с забинтованной головой. Лицо его время от времени подергивалось от боли.

— Позволь тебе представить: Ласло Миклош Дальноки и его супруга, — произнес Бела.

Удивлению моему не было границ.

— Ты хочешь сказать, это родственник того самого Миклоша Дальноки?

Генерал-полковник Дальноки был в то время уже премьер-министром временного венгерского правительства в Дебрецене.

— Того самого, — слабо улыбнулся раненый и протянул мне здоровую руку. — Я его сын.

— Спасаясь от гестаповцев, они бежали по улице, — объяснил мне Бела Олах, — а тут разорвалась мина. Жена отделалась царапиной, мужу досталось крепко. К счастью, все это произошло на моих глазах, я как раз возвращался домой. Потащил обоих в ближайшую клинику, врача удалось уговорить. Сделали перевязку, и теперь они тут, под нашей опекой. Тебе все понятно?

Мне было понятно все. Более того, я искренне обрадовался тому, что могу оказать хоть какую-то помощь сыну первого демократического премьера Венгрии и его жене. Этого чувства горделивой радости не мог испортить даже еще один сюрприз, который ожидал нас по возвращении в квартиру Белы Олаха.

В дверь позвонили. Супруга Белы вышла в прихожую, чтобы посмотреть, кто пришел. Мы продолжали разговор, обсуждая, как нам действовать дальше в создавшемся положении. Из прихожей послышались громкие голоса, затем жена Белы громко крикнула:

— Бела, иди скорее сюда! Какой-то человек хочет силой открыть дверь!

Мы выбежали в прихожую и увидели, как худенькая Белане пытается преградить путь какому-то верзиле в кожаной куртке, который, просунув в щель ногу, медленно отжимает дверь внутрь.

— Пусть войдет! — не повышая голоса, сказал жене Бела.

Дверь распахнулась, и в прихожую ввалились двое незнакомцев.

— Нам нужен доктор Бела Олах! — грубо заявил верзила, очевидно старший.

— И зачем он вам понадобился?

Незнакомец в кожаной куртке издали показал какое-то удостоверение и, сделав выразительный жест, прогремел:

— Полиция!.. Все трое пойдете с нами!..

Бела незаметно подмигнул мне, и два пистолета, его и мой, тотчас же нацелились на незваных гостей.

— Ни шагу дальше, иначе получите пулю! Каждый по одной!

Угроза Белы возымела действие. Агенты поняли, что шутить с ними никто не собирается.

— Ну а теперь выкладывайте, в чем дело! — спокойно продолжал Бела.

Оказалось, кто-то донес в полицию, что поручик Бела Олах дезертир и вдобавок укрывает у себя в доме других дезертиров.

— У меня приказ произвести обыск, задержать и доставить задержанных в участок. Вот ордер! — вновь повысил голос рослый агент.

— Ах, вот как! Тогда откройте глаза пошире, коллега! — С этими словами Бела поднес к самому носу агента свое удостоверение.

Когда верзила увидел штамп отдела контрразведки и печать со скрещенными стрелами, глаза у него сделались большими и круглыми.

— Простите, господин поручик… мы не знали, — растерянно пробормотал он. — Извините великодушно. Разрешите идти?

Но Бела Олах был виртуозом в делах подобного рода. Он решил, что у гостей не должно остаться ни малейшего подозрения в отношении его благонадежности.

— Не разрешаю. Вы не уйдете отсюда до тех пор, пока не отведаете моего лучшего коньяка: храню его только для товарищей по борьбе.

Через четверть часа агенты удалились в самом радушном настроении (марочный коньяк в то время был большой редкостью) и в полной уверенности, что в доме поручика Олаха посторонних нет и быть не может.

С Шандором Салаи я в те дни встретился лишь один раз. Узнав в отделе Секереша на улице Донати, что снова готовится его арест (это было 10 января), я тут же позвонил на пункт связи наших бойскаутов и приказал связному со всех ног бежать к дядюшке Шандору. Предупрежденный таким образом, Салаи успел вовремя уйти из дому вместе со своим сыном Ласло. Оба они благополучно избежали ареста и добровольно вступили в армию, а точнее говоря — под видом солдат укрылись на зенитной батарее, которой командовал капитан Хомороди, честный человек и наш друг. В гимназии Барчаи, где располагалась батарея, нашли убежище не только они, но и многие другие патриоты. Там-то я и увиделся в последний раз с дядюшкой Шандором. Мы простились в надежде на встречу в лучшие времена.

Что касается Мико, то он внезапно исчез вместе с Дудашем, Мадьяри и бароном Эде Ацелом. Вероятно, они ушли в глубокое подполье. Я тешил себя надеждой, что полученные от меня пропуска с печатью контрразведки спасут их хотя бы на время от ареста нилашистов или гитлеровцев, совсем потерявших голову от неудач, которые их преследовали, и хотя я допускал возможность провала, но был уверен в том, что они не назвали бы никого из нас, действовавших под носом у Секерешей. Я хорошо знал этих людей.

Так, потеряв связь с руководством, мы остались с Белой Олахом, как говорится, сами по себе. И хотя возможности у нас были невелики, мы все же искали случай, чтобы воспрепятствовать хотя бы некоторым из тех бесчисленных преступлений, которые совершали фашисты, обезумевшие от страха перед неизбежностью окончательного разгрома.

Январь 1945 года выдался на редкость холодным. На улицах и площадях осажденной столицы валялись неубранные трупы людей и лошадей, превратившиеся от мороза в камень. Живые равнодушно проходили мимо; постоянная возможность погибнуть от шального снаряда или бомбы притупила все человеческие чувства, сделав людей безразличными ко всему.