Тихая война
Шрифт:
Однажды нам стало известно, что банда Ваннаи, расквартированная в здании гимназии Толди, держит в бомбоубежище арестованных и собирается расстрелять их после допросов. О двух узниках нам удалось получить более подробную информацию. Оба они были функционерами запрещенной Салаши социал-демократической партии. Первого ввали Дьюла Антал, он был ближайшим помощником Антала Бана, одного из лидеров социал-демократов, ставшего министром после освобождения страны. Вторым был Ласло Тимар, известный журналист, сотрудник газеты «Непсава», запрещенной фашистами.
Первые сведения мы получили случайно, но нам пришлось изрядно потрудиться, уточняя их. Работать надо было с величайшей осторожностью.
Риск был большой, но нас снова выручила находчивость Белы Олаха. Он отправился навестить Ваннаи на правах «старого друга по борьбе» и, ловко сыграв на его тщеславии и не возбуждая подозрений, выведал у хитрого главаря банды имена пленников, наиболее известных в Венгрии. Оставалось только узнать пароль и отзыв на сегодняшний день. Тут Бела Олах применил простой, но безотказный прием: он рассказал Ваннаи, что нам удалось вывезти из-под носа у наступающих русских предназначенный к эвакуации склад продовольствия о различными деликатесами и теперь он хочет доставить его в распоряжение Ваннаи для его молодцов. Ваннаи клюнул на эту приманку.
Попутно удалось узнать, что в группу заключенных входит около двадцати человек, а охраняют их не только люди Ваннаи, но и эсэсовцы, что значительно осложняет дело.
Спасать решили всю группу целиком, однако попытка достать военный санитарный грузовик с красным крестом успехом не увенчалась. В нашем распоряжении имелась всего лишь одна большая легковая машина «понтиак» с опознавательными знаками штаба корпуса.
Кстати, приобрести эту машину нам тоже помогли счастливый случай и изобретательность Олаха. Однажды под вечер, идя к нему на квартиру, мы вдруг заметили перед подъездом одного из обычных одноэтажных домишек роскошный легковой автомобиль. Такое несоответствие не ускользнуло от внимания Белы Олаха, а у него на подобные дела был острый нюх. «Подожди меня здесь!» — выпалил он и исчез в подворотне дома. Через несколько минут поручик вышел из подворотни, а за ним с убитым видом плелся худощавый паренек в форме с унтер-офицерскими погонами. Оказалось, что «понтиак» обслуживал семью генерала Ференца Фаркаша Кишбарнаки, оставшегося вне будапештского котла. Но бравому шоферу так осточертела война, что он, не долго думая, подкатил прямехонько к своему дому на улице Теме, бросив семейство генерала на произвол судьбы. Шофера мы немедленно зачислили в свой штаб, чтобы использовать роскошный «понтиак» для перевозки продовольствия, а в случае необходимости — и для перевозки дезертиров, беглых политзаключенных и участников антигитлеровской борьбы.
В пятиместном «понтиаке» мы всю группу сразу, разумеется, не вывезли бы. Могли забрать только двоих. Но как их вытащить из застенка? И кого именно?..
Тому, кого судьба никогда не ставила перед такого рода выбором, трудно понять наше отчаяние. Сознание собственного бессилия угнетало нас. Мы перебирали все возможные варианты и каждый раз упирались в тупик. Вырвать всех заключенных из лап Ваннаи и команды эсэсовцев шансов не было.
Надо было на что-то решаться — и мы решились. Пусть мы спасем хотя бы двоих…
Поздно вечером наш автомобиль остановился перед подъездом гимназии Толди. И поныне, всякий раз проходя мимо этого здания, я любуюсь его красотой. Строгость, даже некоторая угрюмость готики, умело сочетаемая с изяществом и затейливостью более позднего барокко, всегда вызывает у меня несколько странное, но приятное чувство. Правда, в тот холодный январский вечер 1945 года мне было не до красот архитектуры.
Мы решили, что Бела Олах в сопровождении шофера войдет в здание и, назвав пароль, скажет, что ему приказано забрать на допрос двух арестованных. Я тем временем буду ждать в машине, чтобы в случае неудачи прикрыть их отход. Такое решение на первый взгляд могло показаться ошибочным, так как я не умел управлять автомобилем. Но в то же время каждый из нас понимал, что двоих арестантов вряд ли выдадут одному офицеру без сопровождающего автоматчика, даже если он и предъявит удостоверение контрразведчика и правильно назовет пароль. Кроме того, мы не были абсолютно уверены в надежности нашего шофера и не рискнули бы оставить его в машине одного.
Вначале все шло гладко. Удостоверение и пароль оказали на охранников должное воздействие. Подозрений относительно того, зачем венгерский контрразведчик в сопровождении автоматчика берет двух арестованных на допрос, ни у кого не возникло.
Сев в машину, мы благополучно выбрались из оцепленного квартала и, переехав через мост в Пешт, оказались на площади Кальвина, где нас и задержали. Ситуация сложилась такая, что я уже не надеялся избежать стрельбы. Лейтенант из немецкой полевой жандармерии, сопровождаемый двумя верзилами в касках, казался неумолимым. Он орал и ругался, по-видимому заподозрив что-то неладное. Но безукоризненный немецкий язык Белы Олаха, его умение держаться и присутствие духа и на этот раз сыграли свою роль. Нас пропустили…
Случилось это 14 января. На другой день район Йожефвароша, где мы проживали, был освобожден советскими войсками.
В ПАРТИИ МЕЛКИХ СЕЛЬСКИХ ХОЗЯЕВ
Фронт стремительно приближался. Всего несколько кварталов отделяли проспект Йожефа, где стоял наш дом, от передовой. Удирать куда-либо было бессмысленно, да и просто невозможно. В один из дней утром под арками первого этажа, защищавшими от осколков и пуль с улицы, собралось несколько жильцов дома. Мы прислушивались к пулеметным очередям и гадали, где же идет бой. Вдруг позади нас, в палисаднике перед двухэтажным особняком на улице Нап, появился советский солдат. Один-одинешенек, в шапке-ушанке и с автоматом на шее. Появление его было настолько естественным и непринужденным, что мы остались стоять там, где и стояли, продолжая разговор.
Заметив нашу группу, солдат неторопливо положил руку на приклад автомата.
— Немцы есть? — спросил он, не повышая голоса.
Удивительный город наш Будапешт! Я думаю, не найдется в мире нации, на языке которой не говорил бы кто-нибудь из жильцов любого доходного дома Будапешта. Стоило появиться перед нами советскому солдату, как тотчас выяснилось, что несколько человек вполне сносно изъясняются на его языке. Одни в годы прошлой войны были в русском плену, другие жили в Словакии и знали словацкий. Во всяком случае, тут же нашелся добровольный переводчик.
— Немцев нет, одни мадьяры! — прозвучал ответ.
— У кого есть оружие, сложить вот сюда! — Солдат указал дулом автомата на булыжную мостовую у своих ног.
Оружие, конечно, имелось. Переодетые офицеры, полицейские, кое-кто из гражданских без сожаления побросали свои пистолеты и револьверы в кучу.
У меня невольно мелькнула мысль: а что, если всех, кто сдал оружие, наш освободитель сочтет военнопленными? Значит, я окажусь в плену? Это не входило в мои намерения. Я вынул из-за пазухи свое удостоверение участника движения Сопротивления и отдал его солдату.
Он взял документ и стал внимательно его разглядывать. Добравшись до русского текста, напечатанного внизу, солдат сразу же просветлел.
Но, видимо, тревога относительно предстоящего плена возникла не у меня одного. В группе обитателей нашего дома, оказавшихся теперь у меня за спиной, началось шушуканье. Затем доброволец переводчик, видимо боясь навлечь беду на остальных, от лица всех присутствующих решительно потребовал, чтобы я тоже бросил пистолет в общую кучу.
Скрепя сердце я вытащил из заднего кармана старый вальтер и осторожно положил его на самый верх кучи.
Русский взглянул на меня с удивлением.
— Зачем ты это сделал? — спросил он и, выслушав объяснение переводчика, неожиданно наклонился, поднял мой пистолет и отдал его мне. — Ты партизан, имеешь право носить оружие. Ты стрелял из него по врагу…
Так начался для меня первый час свободы.
Последующие часы были заполнены до предела — здесь было и более подробное знакомство с чем-то новым и необычным, и старание осмыслить эту новизну, и, главным образом, ожидание еще чего-то.