Чтение онлайн

В тот же день я стал обладателем действительно приличной комнатки с отдельным выходом на лестничную клетку и поднялся, таким образом, в своем постепенном вживании в венскую жизнь еще на одну ступеньку.

Конечно, я понимал, что получилось хорошо, но пока только для меня, а не для дела. Впрочем, для разведчика условия жизни имеют немаловажное значение. Часто от них, а следовательно, от психического состояния зависит его способность выполнить полученное задание.

Несравненно большую роль в развитии событий сыграло письмо, присланное мне Ференцем Надем. Это была уже несомненная удача.

Письмо было написано в теплом, дружеском тоне. И все же, перечитав его несколько раз, я уловил в нем и нечто другое. Быстрота ответа и готовность восстановить старую дружбу навели меня на мысль, что это продиктовано какой-то необходимостью. Кроме выражения своей радости по поводу моего прибытия в Вену Ференц Надь просил информировать его о положении в Венгрии, подчеркнув при этом, что он всегда считал меня самым объективным и надежным информатором, личностью с собственным «я», а потому надеется на получение вестей, что называется, из первых рук, и только конфиденциально. Проанализировав это письмо, я понял, что мог бы истолковать его цель и содержание несколько иначе. Ференц Надь рассматривал венгерскую политическую эмиграцию как своего рода систему, потребляющую энергию, однако генераторы работали все слабее и запасы энергии иссякали. Поэтому бывший премьер, видимо, надеялся обрести во мне человека, способного подзарядить севшие аккумуляторы и создать для него, таким образом, преимущество перед другими лидерами эмиграции. Что касалось меня, то эти его намерения давали мне твердую почву под ногами и ту точку, от которой можно было танцевать дальше.

На другой день я показал письмо сотрудникам радиостанции «Свободная Европа». Они не хотели верить собственным глазам. Мой авторитет среди них мгновенно вырос.

И тут я опять едва не совершил характерную для новичков ошибку, возомнив, что отныне все препятствия уже позади, путь для меня открыт и гладок. Но прежде чем я успел почить на лаврах, к счастью, произошло событие, заставившее меня несколько отрезветь, призадуматься и срочно выйти на связь с Будапештом.

Вскоре я получил повестку с вызовом в жандармерию. Она пришла из Эйзенштадта, от инспектора, проводившего мою легализацию.

Не скрою, этот вызов заставил меня немало поволноваться. Я ломал голову, пытаясь угадать, что могло произойти. Мысленно вновь и вновь восстанавливал я в памяти свои показания, поступки и слова, сказанные в разных местах, но нигде вроде бы не находил ошибки. Непонятно было также, почему вызывали меня именно в Эйзенштадт. Разве местные власти компетентны решать мои дела?

Ответ на этот вопрос я получил, лишь прибыв на место, но тоже далеко не сразу.

Господин инспектор, который еще совсем недавно так любезно проводил меня в Вену, снабдив адресом бюро радиостанции «Свободная Европа», неузнаваемо переменился. Он долго продержал меня в коридоре, а пригласив в кабинет, с угрюмым видом ткнул пальцем на стул, явно обращаясь со мной как с преступником:

— Садитесь туда, перед столом.

Полистав знакомую мне папку с делом и вычитав там что-то, он сурово предложил:

— Расскажите, как вы попали в Австрию.

— Я полагал, с этим покончено раз и навсегда.

Мои слова вызвали у инспектора приступ гнева. Он резко хлопнул ладонью по столу:

— Не вам судить, с чем покончено, а с чем нет! Мы никогда ничего не закрываем навечно, запомните это!

Сейчас трудно сказать, потерял ли я тогда самообладание или, мгновенно оценив обстановку, начал действовать сознательно, но помню, что тотчас, как бы приняв из его рук эстафету, я тоже заорал на него:

— Я не позволю говорить со мной в таком тоне! И сейчас же напишу жалобу на вас, господин инспектор, и не кому-нибудь, а вашему министру!

Инспектор опешил. Возможно, такого с ним никогда прежде не было. Он открыл было рот, потом быстро закрыл его, вновь повторил эту операцию, ловя воздух, как выброшенная на берег рыба. А я между тем продолжал свою контратаку:

— Вы признали меня политическим беженцем, предоставили мне право убежища согласно предписаниям Женевской конвенции! А теперь вы их сами же и нарушаете?! Мое положение определяется международным правом!

Инспектор перестал ловить ртом воздух и сник. Теперь он сидел в своем кресле красный как вареный рак, с надувшимися на шее венами. Казалось, он вот-вот лопнет от злости, но ему все же удалось овладеть собой.

— Наше решение мы можем и отменить, — тихо произнес он.

— Можете, — опять перенимая его манеру, согласился я. — Но только в том случае, если докажете, что я не имею права на статус политэмигранта!

— Вот об этом-то и пойдет сейчас речь. В отношении вашей личности возникли серьезные сомнения…

Не представляю, как мне тогда удалось сохранить спокойствие или, точнее выражаясь, видимость спокойствия. Мне стало невыносимо жарко, и я испугался, что на лбу у меня выступит пот. От зорких глаз моего собеседника наверняка не укрылось бы мое волнение, а этого допускать было нельзя.

— Могу я узнать причину ваших сомнений?

Голос мой не дрожал, хотя и сел немного, это я помню твердо.

Инспектор немного пожевал губами, а потом ответил:

— Вы в своих показаниях ссылались на такие факты в вашей биографии и такие контакты, которые проверить и подтвердить невозможно. За короткое время в среде ваших эмигрантов вам уже удалось приобрести известный авторитет. Возникло подозрение, что вы вовсе не тот, за кого себя выдаете.

Я с облегчением вздохнул. Еще не зная, откуда дует ветер, я уже был убежден, что речь идет не о деконспирации или серьезной ошибке, которую я где-то мог допустить.

Без лишних объяснений я вынул бумажник, достал оттуда аккуратно сложенное письмо с американским штемпелем на конверте и протянул его инспектору. Как вовремя оно пришло!

Инспектор осторожно взял бумагу и внимательно ее прочитал. Атмосфера мгновенно переменилась. Вместо допроса последовало приглашение на обед в один из лучших ресторанов Эйзенштадта. Разговор вновь стал дружелюбным и предупредительным, как когда-то, от официальности не осталось и следа. Инспектор в порыве откровенности даже поведал мне о том, кто состряпал на меня гнусный донос, и не на шутку сердился, что его так подло обманули. Доносчиком оказался Пал Ментеш, тот самый отпрыск рода Эстерхази, который прибыл в Эйзенштадт, а потом в Вену почти одновременно со мной.

Так или иначе, случай был неприятный и наводил на размышления. Вернувшись в Вену, я вышел на связь с Будапештом. Директива была короткой: предпринять самые решительные шаги для укрепления моей репутации.

Естественно, первым делом я отправился в венское бюро радиостанции «Свободная Европа». Мне удалось убедить мистера Хилла в том, что в интересах эффективности пропаганды очень важно с первых же минут после перехода государственной границы дать венгерским беженцам, которых прибывало все больше, почувствовать покровительство и поддержку «Свободной Европы». Главным аргументом моего «конструктивного» предложения было то, что австрийские власти согласно принятому закону сажают беглецов в каталажку и держат их там по восемь-девять дней для проверки в почти тюремных условиях.