Тихая заводь
Шрифт:
Нетверды ноги у Вячеслава. И от ночной усталости, и от волнения. Однако каждый раз, когда срывается с насиженного места утка, он на короткое время успокаивается: есть что бить, значит, до болота начальник не добрался. Но пройдет сотню шагов — и тревога вновь овладевает им: если добыл, то почему не возвращается?
Пришлось повидать Вячеславу Чечулину начальников — полтора десятка лет как-никак на заводе. Был такой, что приказывал — правильно ли, неправильно, а выполни без оговорок; был — что горлом брал, вот как Дранников; был очень ученый — такую тебе теорию разведет, что мозги затуманятся, и такой, что только матерными словами изъяснялся. Вот кто не в пример всем, так это Аким Иванович Чечулин. Окромя хорошего, ничего сказать нельзя. Грамотешки маловато, но умом не обижен. И у Дранникова, если покопаться, кое-что хорошее найти можно. Ему нипочем с человека три шкуры содрать, чаще всего ни за что, но заводскому начальству он никого из своих в обиду не дает и, главное, никогда свою вину на другого не перепихивает. Даже ежели, бывало, с плавкой запарывался и мог свернуть на сталевара. И подобраться к Дранникову нетрудно. Работай да помалкивай. И не огрызайся, когда влетело хоть бы только потому, что под горячую руку попался. А ежели время от времени в гости позвать его, да напоить вволю, да еще бабенку какую подсунуть, можно и в друзья угодить.
Правда, к дружбе с Дранниковым Вячеслав не стремился, в гости к себе не приглашал, а когда тот однажды сам навязался, после первого стакана переправил к Заворыкиной. Из ее дома Дранников еле ноги унес, но, как ни странно, зла на Вячеслава не затаил. Так что дружба у них не состоялась, но и вражды не вышло.
А Николай Сергеевич сразу обжился с людьми. Хотя чином своим он всех старше, но в глаза этим не тычет. С ненужными указаниями не лезет, когда надобно — подскажет, потихоньку, чтобы подручные не слышали, чтоб по самолюбию не ударить. И еще одна приятность есть в нем — подойти в любую минуту можно хоть с делом, хоть без дела, хоть поплакаться, хоть посмеяться.
И мысль о том, что начальник, возможно, погиб, да еще по его, Вячеслава, недозору, грызет его, грызет нещадно…
— Ну куда он мог деться?.. Куда?! — уже громко, чуть ли не в крик спрашивает себя Вячеслав и внезапно холодеет: вдали, прямо на тропинке, черной горкой лежит какая-то поклажа.
Подбежал — и замер. Сапоги, одежда, ружье, патронташ, утки, а хозяина всего этого добра как не бывало.
Подкосились ноги у Вячеслава, рухнул он, обессиленный, на колени перед разложенным в беспорядке скарбом и заскрежетал зубами, сдерживая рвущееся рыдание.
Последняя встреча с Николаем оставила в душе у Светланы тяжелый осадок. Он был весь в себе, выглядел озабоченным, неубедительно бодрился. Что у него? Новые осложнения на работе? Впрочем, и того, что она знает, для плохого настроения с избытком достаточно. Его положение можно сравнить с положением пчелы, попавшей в осиное гнездо и мечущейся в поисках выхода из него.
В доме было тихо, только четко тикали стенные часы в соседней комнате. По воскресеньям вставали поздно и кто когда хотел, пользуясь возможностью вволю поспать. Светлана взяла книгу, которую читала на сон грядущий, — «Вздор» Вудворда, но мораль, упорно навязываемая автором — в жизни выгоднее всего быть человеком второго сорта, — стала раздражать. Захлопнув томик, отложила его в сторону, и мысли снова потекли по той дорожке, которую избрала с момента пробуждения.
Кроханов так просто Николая не отпустит, он сделает все, чтобы дискредитировать его и выгнать с завода. Слишком соблазнительно одним ударом поразить сразу три цели: отомстить Балатьеву за строптивость, укрепить в поселке мнение о своем всесилии и еще раз утереть нос главку — вот-де что получается, когда присылаете работников без согласования.
Николай, безусловно, не из тех, кто сложит оружие и сдастся без сопротивления. У него слишком развито чувство справедливости и самолюбие, нормальное самолюбие человека, знающего дело и цену себе. Быть изгнанным с такого заводика значило бы испортить репутацию, если не сказать больше — жизнь. Но чем активнее будет он сопротивляться, тем беспощаднее и изощреннее расправится с ним в итоге Кроханов. А почему, собственно, так близко к сердцу принимает она дела Николая? Кто он ей? Временный знакомый? Пожалуй. Но что тут греха таить, он нравится ей, и с каждым днем все больше. Она легко представляет себя не только в роли друга Николая, но и в роли более близкого человека. Не было у нее друзей из мужчин, которые вызывали бы подобное желание. Митя Котовцев, ее сокурсник по институту? Да, она и теперь к нему неравнодушна. Очень способный, жизнерадостный, остроумный, душа общества. Но он требует полного подчинения себе и восхищения своей особой. На этой почве у них вспыхивали перепалки и даже ссоры. Нет, слишком разные они, и гармоничный союз, как, например, у родителей, тут невозможен. Удивительные все же люди ее родители. Так понимать, так чувствовать друг друга! Будто вылеплены из одного теста. О таком соответствии, о таком родстве душ вряд ли можно мечтать. Пронести через долгие годы свежесть и нежность чувств, бережное отношение друг к другу, ласковость, не деланную, сюсюкающую, а органическую, — многим ли это удается? А отвечает ли отец тому идеалу мужчины, который мог бы стать ее избранником? Нет. Полюбить такого не смогла бы. Но почему? Честен, добр, чуток, интеллигентен в лучшем смысле этого слова. Ничего, что хотелось бы выкорчевать или улучшить. И все же полюбить такого не смогла бы. Ему не хватает решительности, смелости, боевитости — черт, которыми природа наградила Николая и которые так важны в людях. Жаль, что с Николаем у нее не может быть общего будущего. В конце августа, если Николая не съедят раньше, они расстанутся, она поедет в Воронеж, и пути их разойдутся навсегда. Даже если для Николая все сложится благополучно, все равно он вернется в свои края — такова судьба почти всех южан, волей случая залетающих на север. А на юге лесники не нужны. И зачем выбрала она такую узкую специальность — механизация лесного хозяйства? Когда женщина выходит замуж, профессия мужа, как правило, становится определяющей. Так уж лучше иметь профессию, на какую всюду спрос, — учитель, врач. Права была мать, советовавшая поступить в педагогический. Что за жизнь будет в поселке, когда замрет завод и уйдут лесозаготовители? Молодежь уже разбегается по городам и весям, инженерно-технический персонал разъедется. Поселок и так не блещет культурой. В клубе узкопленочный киноаппарат с ограниченным количеством лент. Раз пятнадцать на ее памяти крутили здесь «Первопечатника Ивана Федорова», и всегда при полном зале, — надо же где-то собираться парням и девчатам в студеные зимние вечера. Не зря тут часто вспоминаются чьи-то кем-то переделанные строчки: «Да, жить в Чермызе мудрено. В кино спасение одно: дождешься тьмы и проявляешь чувство. И правильно, наверно, что кино — единственно полезное искусство».
В школьные годы она очень привязалась к Чермызу, возможно, потому, что нигде, кроме Алапаевска, Касли да Невьянска, не была и даже помыслить не могла, что когда-нибудь покинет этот край. В ту пору жизнь ее была заполнена предельно. Хоровой кружок, драматический, физкультурный, пристрастилась и к конной езде, зимой еще добавлялись лыжные походы. Вот тогда-то окончательно влюбилась она в лес, в мохнатые ели, особенно когда на них белыми шапками залегает снег, в березы, чарующие узорчатым переплетением ветвей, словно тушью выведенных на фоне неба. Оттого и в лесохозяйственный поступила. В институте ей открылись другие радости, радости городской культуры — театр и кино. Она отказывала себе в еде, в одежде, лишь бы не пропустить нового спектакля, нового фильма. Смотрела все подряд, часто в ущерб учебе. Только благодаря великолепной памяти и врожденным способностям перебралась на второй курс и образумилась. Кино по-прежнему оставалось ее страстью, но смотрела она теперь лишь те фильмы, о которых хорошо отзывались. Постепенно у нее развился вкус, она стала отличать хорошие картины от плохих и даже от посредственных. Но премьеры спектаклей все равно не пропускала. О замужестве не задумывалась, — наверно, оттого, что вокруг нее постоянно роем вились воздыхатели. С ними она держалась ровно, дружески, никаких надежд на взаимность не подавала и скорее занимала оборонительную позицию. Даже с Митей Котовцевым. Но когда все это останется позади, чем будет заполнена ее жизнь и кто окажется ее избранником?
Светлана вздохнула, спустила ноги на коврик, встала. Летом она спала нагишом, так нагишом и подошла к псише.
Удивительное дело: в платье она казалась себе худенькой, тщедушной, а сейчас зеркало отражало красивое юное тело очень гармоничных пропорций. Длинные стройные ноги, хорошо очерченные бедра, подчеркнутые тонкой талией, небольшую, но высокую округлую грудь. Стало досадно, что никто, кроме матери да двух-трех институтских подружек, не видел ее такой.
Скользнула озорная мысль: вот нагреется вода в пруду, утащит она Николая поплавать, и он увидит, как она сложена. Правда, закрытый купальник — не лучшее одеяние для демонстрации красивого тела, но все же…
Вот так, у зеркала, ее застала мать.
— Любуешься, доченька? Я в твои годы пышнее была, а ты — как выточенная. — И простодушно, с явным расчетом на полную откровенность спросила: — Можно узнать, чьими глазами ты себя рассматривала?
— Мамочка… — засмущалась Светлана, выдав себя.
На лицо Клементины Павловны легла легкая грусть. Перед ней стояла она сама в молодости: конфузливая, застенчивая и в то же время горделивая, высокомерная. Опустив голову, постояла, предаваясь каким-то воспоминаниям, может горестным, а скорее всего приятным, и встрепенулась:
— Делай зарядку, будем завтракать.
Но Светлана юркнула под одеяло. Она чувствовала себя воришкой, застигнутым на месте преступления. Неужели мать догадалась о том, что ей самой стало понятно только несколько минут назад? Да, мать оказалась прозорливее ее. А Николай? Он тоже что-то учуял?
Светлана соскочила с постели, надела коротенькую ночную рубашонку и приступила к зарядке, произнося про себя: «Вдох — выдох, вдох — выдох…»
Спокойнее всех провел ночь и утро Константин Егорович. Он был рад, что уговорил Николая Сергеевича сходить на охоту, — ему очень не мешает отключиться от заводских забот. Вот же как бывает: смело идет на открытые столкновения, на честную схватку, а постоянное ожидание удара в спину выводит его из душевного равновесия, повергает в уныние. Кроханов при всей своей ограниченности неплохой психолог. Он безошибочно определяет, на кого как можно давить, нащупал слабое место у Николая Сергеевича и решил взять его измором. Такое отключение, как охота, особенно если пристраститься к ней, поможет выстоять.
Единственно, что беспокоило Константина Егоровича, — так это качество патронов. Заряжены они тщательно — заряды отмерены на аптекарских весах, — но давно и бездымным порохом. Это только черный дымный порох со временем своих свойств не теряет, а бездымный, хотя он и более удобен при стрельбе, слабеет либо, что еще хуже, приобретает опасную силу взрывчатки.
Поднявшись с постели, Константин Егорович попросил телефонистку разыскать Балатьева. В цехе его не оказалось, в общежитии тоже. Комендантша ответила, что как ушел с ружьем ночью, так и не возвращался.
Константин Егорович встревожился, но домочадцев в свои опасения не посвятил. Побрился, умылся, чуть побрызгал щеки «Шипром» и свеженький, с улыбкой вышел к столу.
Светлана совершенно ничего не заподозрила, а наблюдательная Клементина Павловна насторожилась — и разговор по телефону показался ей странно скомканным, и улыбка у мужа была неестественной. Константин Егорович чувствовал на себе пытливый взгляд жены и упорно не поднимал глаз от тарелки, чтоб не выдать себя.
После завтрака Клементина Павловна занялась на кухне мытьем посуды, Светлана села за пианино, а Константин Егорович вышел на улицу и опустился на скамью у калитки. Возле него, как верный страж, улегся Жулик. За какие проступки получил сей безгрешный пес такое прозвище, никто сказать не мог. Скорее всего, жуликоват был в младенчестве, когда жил впроголодь у нерадивых хозяев, считавших, что собака должна сама добывать себе еду, и вынужден был плутовать, чтобы прокормиться. Во всяком случае, кличка эта нисколько не задевала собачьего достоинства, — наоборот, Жулик привык к ней, воспринимал благосклонно, и ни на какие другие имена, которые придумывали для него, даже на близкое «Жулька», не реагировал.