Чтение онлайн

– Ну, здравствуй!

– Здравствуй...
– чуть слышно ответила Дуняшка.

– Ступай воды принеси, - тотчас приказала Ильинична, мельком взглянув на дочь.

Мишка терпеливо ждал возвращения Дуняшки. Ильинична молчала. Молчал и Мишка, потом затушил в пальцах окурок, спросил:

– Чего вы лютуете на меня, тетушка? Дорогу я вам перешел или что?

Ильинична повернулась от печки, словно ужаленная.

– Как тебе только совесть дозволяет приходить к нам, бесстыжие твои глаза?!
– сказала она.
– И ты у меня ишо спрашиваешь?! Душегуб ты...

– Это какой же я душегуб?

– Истинный! Кто Петра убил? Не ты?

– Я.

– Ну вот! Опосля этого кто же ты есть? И ты идешь к нам... садишься, как будто...
– Ильинична задохнулась, смолкла, но, оправившись, продолжала: - Мать я ему или кто? Как же твои глаза на меня глядят?

Мишка заметно побледнел. Он ждал этого разговора. Слегка заикаясь от волнения, он сказал:

– Не с чего моим глазам зажмуряться! А ежели б Петро меня поймал, что бы он сделал? Думаешь, в маковку поцеловал бы? Он бы тоже меня убил. Не для того мы на энтих буграх сходились, чтобы нянькаться один с другим! На то она и война.

– А свата Коршунова? Старика мирного убивать, это - тоже война?

– А как же?
– удивился Мишка.
– Конечно, война! Знаю я этих мирных! Такой мирный дома сидит, портки в руках держит, а зла наделает больше, чем иной на позициях... Самое такие, как дед Гришака, и настраивали казаков супротив нас. Через них и вся эта война зачалась! Кто агитацию пущал против нас? Они, вот эти самые мирные. А ты говоришь - "душегуб"... Тоже, нашла душегуба? Я, бывало, ягнока или поросенка не могу зарезать и зараз знаю, что не зарежу. У меня на эту живность рука не налегает. Другие, бывало, режут - и то я уши заткну и ухожу куда-нибудь подальше, чтобы и не слыхать и не видать.

– А свата...

– Дался вам этот сват!
– досадливо перебил Мишка.
– От него пользы было, как от козла молока, а вреду много. Говорил ему: выходи из дому, не пошел, ну и лег на том месте. Злой я на них, на этих старых чертей! Животную не могу убить, может, со зла только, а такую, вы меня извиняйте, пакость, как этот ваш сват или другой какой вражина - могу сколько угодно! На них, на врагов, какие зря на белом свете живут, у меня рука твердая!

– Через эту твою твердость ты и высох весь, - язвительно сказала Ильинична.
– Совесть небось точит...

– Как бы не так!
– добродушно улыбнулся Мишка.
– Станет меня совесть точить из-за такого барахла, как этот дед. Меня лихорадка замучила, вытрепала всего начисто, а то бы я их, мамаша...

– Какая я тебе мамаша?
– вспыхнула Ильинична.
– Сучку кличь мамашей!

– Ну, ты меня не сучи!
– глуховато сказал Мишка и зловеще сощурил глаза.
– Я подряда не брал всего от тебя терпеть. А говорю тебе, тетка, толком: за Петра не держи на меня сердце. Сам он нашел, чего искал.

– Душегуб ты! Душегуб! Ступай отсюда, зрить я тебя не могу! настойчиво твердила Ильинична.

Мишка закурил снова, спокойно спросил:

– А Митрий Коршунов - сват ваш - не душегуб? А Григорий кто? Про сынка-то ты молчишь, а уж он-то душегуб настоящий, без подмесу!

– Не бреши!

– Со вчерашнего дня не брешу. Ну, а кто он, по-твоему? Сколько он наших загубил, об этом ты знаешь? То-то и оно! Коли такое прозвище ты, тетушка, даешь всем, кто на войне был, тогда все мы душегубы. Все дело в том, за что души губить и какие, - значительно сказал Мишка.

Ильинична промолчала, но, видя, что гость и не думает уходить, сурово сказала:

– Хватит! Некогда мне с тобой гутарить, шел бы ты домой.

– У меня домов, как у зайца теремов, - усмехнулся Мишка и встал.

Черта с два его можно было отвадить всякими этими штучками и разговорами! Не такой уж он, Мишка, был чувствительный, чтобы обращать внимание на оскорбительные выходки взбесившейся старухи. Он знал, что Дуняшка его любит, а на остальное, в том числе и на старуху, ему было наплевать.

На следующий день утром он снова пришел, поздоровался как ни в чем не бывало, сел у окна, провожая глазами каждое движение Дуняшки.

– Часто наведываешься...
– вскользь бросила Ильинична, не отвечая на Мишкино приветствие.

Дуняшка вспыхнула, взглянула на мать загоревшимися глазами и опустила взгляд, не сказав ни слова. Усмехаясь, Мишка ответил:

– Не к тебе хожу, тетка Ильинична, зря ты горишь.

– Лучше б ты вовсе забыл дорогу к нашему куреню.

– А куда же мне идтить-то?
– посерьезнев, спросил Мишка.
– По милости вашего свата Митрия остался я один, как глаз у кривого, а в пустой хате бирюком не просидишь. Хочешь ты или не хочешь, тетушка, а ходить я к вам буду, - закончил он и сел поудобнее, широко расставив ноги.

Ильинична внимательно посмотрела на него. Да, пожалуй, такого не так-то просто выставить. Бычье упорство было во всей сутуловатой Мишкиной фигуре, в наклоне головы, в твердо сжатых губах...

После того как он ушел, Ильинична проводила детей во двор, сказала, обращаясь к Дуняшке:

– Чтобы больше и ноги его тут не ступало. Поняла?

Дуняшка, не сморгнув, глянула на мать. Что-то присущее всем Мелеховым на миг появилось в бешеном прищуре ее глаз, когда она, словно откусывая каждое слово, проговорила:

– Нет! Будет ходить! Не закажете! Будет!
– И, не выдержав, закрыла лицо передником, выбежала в сени.

Ильинична, тяжело переводя дыхание, присела к окну, долго сидела, молча покачивая головой, устремив невидящий взгляд куда-то далеко в степь, где серебряная под солнцем кромка молодой полыни отделяла землю от неба.

Перед вечером Дуняшка с матерью - не примирившиеся и молчаливые ставили на огороде у Дона упавший плетень. Подошел Мишка. Он молча взял из рук Дуняшки лопату, сказал:

– Мелко роешь. Ветер дунет, и опять упадет ваш плетень.
– И стал углублять ямки для стоянов, потом помог поставить плетень, приклячил его к стоянам и ушел. Утром он принес и поставил возле мелеховского крыльца два только что обструганных грабельника и держак на вилы; поздоровавшись с Ильиничной, деловито спросил:

– Траву в лугу косить думаете? Люди уже поехали за Дон.

Ильинична промолчала. Вместо матери ответила Дуняшка:

– Нам и переехать-то не на чем. Баркас с осени лежит под сараем, рассохся весь.