Чтение онлайн

Подобной правки, выражающей процесс творчества, в беловом варианте, естественно, немного. И это понятно: переписка есть действие во многом механическое. Но в черновиках романа подобная правка, возникающая непосредственно в процессе написания текста, преобладает. Прослеживая ее, погружаешься в совершенно особую атмосферу, наполненную, если можно так выразиться, личностной аурой автора, бесконечным поиском слов, фраз, тропов, образов, наиболее адекватно и точно выражающих авторскую мысль. Атмосфера самой рукописи, особенно черновых вариантов настолько выразительна и безусловна, что делает абсурдным самое предположение, будто перед нами текст, написанный кем-то другим и лишь «переписанный» Шолоховым.

В этом может убедиться каждый, кто внимательно вчитается в черновики рукописи, в те вставки и фрагменты, которыми она обогащена.

ОБ «ИКРЕ», «ТАВРИЧАНАХ» И «АРЕСТОВАННЫХ ЩАХ»

Рукопись второй части романа, которая, судя по авторской ремарке синим карандашом на ее титульной странице, была «окончена переработкой» 31 июля 1927 г., состояла из 93 страниц черновика и 110 беловика, в котором 31 страница переписана рукой автора. Но, помимо этих 203 страниц, рукопись включает еще три не пронумерованных страницы вставок и дополнений, сделанных Шолоховым в процессе переработки текста. Вставки же, как правило, пронумерованы, и прямо связаны с теми прогностическими замечаниями и пожеланиями самому себе, которые оставил Шолохов на полях рукописи.

На полях страницы 2 второй части романа читаем: «Про Лизу, воспитание детей и образов[ание]. Серг. Пл.». Это пожелание реализовано: частично — с помощью вставки № 1, частично — в тексте.

Во вставке № 1 читаем: «Без глаза росли дети. Нечуткая Анна Ивановна не пыталась проникать в тайники детских душ, не до этого было за большим хозяйством; оттого и выросли [дети] [они] брат с сестрой [не] чужие друг другу разные по характерам, не похожие на родных — Владимир рос замкнутым, [и] вялым, с исподлобным взглядом и недетской серьезностью. Лиза, вращавшаяся в обществе горничной и кухарки, распутной, [бабенки] виды видевшей бабенки, рано глянула на изнанку жизни. Женщины будили в [девочке] ней нездоровое любопытство и она — тогда еще угловатый застенчивый подросток, — предоставленная самой себе росла, как [дикое] в лесу куст [волчьей] дикой волчьей ягоды. Стекали неторопливые года. Старое, — как водится, — старилось; молодое росло зеленями».

На полях пятой страницы первой главы второй части от 20 числа — еще одна пометка: «О гостях Серг. Пл. и икре». И действительно, в авторской вставке № 3 читаем:

«Изредка в большие праздники любил Сергей Платонович пустить пыль в глаза. Созывал гостей и угощал дорогими винами, свежей осетровой икрой, ради этого случая выписанной из Батайска, лучшими закусками. В остальное время жил скупо, во-многом узко. Единственное в чем не отказывал себе, это в книгах. Любил Сергей Платонович читать и до всего доходить собственным, цепким, как повитель умом».

На полях 24 страницы 3-й главы второй части «Тихого Дона» (в книге — глава V) — следующая запись, сделанная Шолоховым крупно, синим карандашом: «Коротко о нац. розни: казаки — хохлы». Эта глава была посвящена драке на мельнице, и, перечитав ее в процессе переработки второй части, Шолохов увидел, что повествованию недостает общего взгляда на проблему. Вот почему писатель делит уже написанную главу на две части и, разделив их жирной синей чертой, ставит на полях: «Глава 8», начиная эту новую (в книге VI) главу «Вставкой № 5»:

«С давних пор велось так: если по дороге на Миллерово ехал казак один, без товарищей, то стоило ему при встрече с хохлами (их слободы начинались от хутора Нижне-Яблоновского и тянулись [до] вплоть до Миллерово на 75 вест) [огрызнуться] не уступить дорогу и хохлы избивали его. Оттого ездили на станцию по нескольку подвод [сразу] вместе и тогда уже [При] встречаясь с хохлами в степи не боялись [оп] вступить в перебранку.

— Эй, хохол! Дорогу давай! На казачьей земле живешь, сволочуга, да ишо дорогу уступить не хочешь!

Не сладко бывало и хохлам привозившим к Дону на парамоновскую ссыпку пшеницу. Тут драки начинались [только пото] без [повода и] всякой причины, просто потому, что [не одно столетие] — хохол, а раз хохол — надо бить. [И]. Не одно столетие назад заботливая рука посеяла на казачьей земле [национальную рознь] семена национальной розни, растила и холила их и семена гнали богатые всходы: в драках лилась на землю Донскую голубая [казачь] казачья кровь хозяев и алая — воронежских пришельцев — москалей и хохлов».

Этот текст почти в том же виде перенесен автором в беловой вариант. Однако впоследствии, видимо, в процессе редактирования, он претерпел изменения. Вероятно, редактор почти везде заменил «хохлов» «украинцами», и взамен «...в драках лилась на землю Донскую голубая казачья кровь хозяев и алая — воронежских пришельцев — москалей и хохлов» стало: «...в драках лилась на землю кровь хозяев и пришельцев — русских, украинцев» (2, 147).

На полях 38 страницы Шолохов вновь возвращается к этой теме и записывает для себя: «О тавричанах и казаках. Науке о хлебопашестве и работе». За этой прогностической записью, сделанной крупно синим карандашом и перечеркнутой автором, стояла какая-то дорогая для Шолохова мысль, важное напоминание себе. Сделана эта запись на полях страницы, никакого отношения к взаимоотношениям тавричан и казаков не имеющей. Это была запись для памяти, чтобы вернуться к развитию этой мысли в будущем. Почему-то писатель к ней не вернулся. Нет в романе прямого развития мысли о «тавричанах» и «науке о хлебопашестве». Однако и эта запись имеет прямое отношение к проблеме авторства романа, поскольку предполагает вопрос: а кто такие «тавричане»? В главе V второй части на мельнице казаки дерутся не просто с украинцами или «хохлами» — с «тавричанами». Но откуда «тавричане» на Дону? Ведь Таврия — название Крымского полуострова. В XIX — начале XX вв. в Таврию включались также районы Южной Украины, входившие в Таврическую губернию.

Ни у Крюкова, ни у Севского (Краснушкина) или Родионова, ни у других донских писателей этого слова нет. Но это слово есть у Шолохова в «Донских рассказах», в повести «Путь-дороженька»: «На прогоне, возле часовни, узлом сходятся дороги с хуторов, таврических участков, соседних выселков» (1, 80). И к ним авторская сноска: «Тавричанами называли на Дону украинцев, чьи предки были по приказу Екатерины II переселены из южных, соседних с Крымом (Таврией) мест» (1, 80).

Так возникает еще одна ниточка от «Донских рассказов» к «Тихому Дону».

Далее, на полях страницы 30 той же главы читаем: «Анекдот про атамана и его дружбу с царем». На данной странице речь идет совсем о другом, — Христоня рассказывает очередную свою байку о том, как он служил в царской охране и как студенты подарили ему портрет Карла Маркса. Работая над этой потешной сценой, Шолохов и вспоминает еще один «анекдот» — о дружбе атамана с царем — и помечает «зарубку» для памяти на полях. А в следующей главе (VII — в печатном тексте, 9 — в рукописи) читаем наполненный юмором рассказ об «одногодке Пантелея Прокофьевича» Авдеиче по кличке Брёх, который «на службу пошел Синилиным, а вернулся — Брёхом». Любопытно наблюдать, как оттачивает Шолохов свою фразу. Поначалу она звучит так: «... не стареющий, залитой румянцем Авдеич, по кличке Брёх». Эта фраза после правки (выделено жирным) звучит так: «...не стареющий, вечно налитый как яблоко-антоновкарумянцем Авдеич, по кличке Брёх». Брёх и рассказывает гогочущим казакам «анекдот о дружбе атамана с царем», — только вместо атамана он подставил себя: «Марея Федоровна, Марея Федоровна! Вставай скорей, ставь самовар, Иван Авдеич приехал!» (2, 153).

На полях следующей страницы синим карандашом — две пометки: «Следователь забыл про Штокмана». И — «дырка на подбородке у Ив.[ана] Алекс.[еевича]». На этой странице действительно идет повествование о Штокмане и Иване Алексеевиче, об их сборах и разговорах у Лукешки косой, о работе Штокмана с казаками:

«В завалюхе Лукешки косой после долгого [отб] отсева и отбора образова[ся]лось [кружок] ядро человек в десять казаков. Штокман был [головкой] сердцевиной [доступно] упрямо [шел] двигался [Штокман] он к одному ему известной цели. Точил, как червь древе[ный]сину, нехитрые [мысли] [прежние] понятия и навыки, внушал к [порядкам и царским законам] существующему строю отвращение и ненависть. Вначале натыкался на холодную сталь недоверия, но не отходил, а прогрызал... [Положил личинку недовольства и кто бы знал про то, что через четыре года выпростается из одряхлевших стенок личинки этой крепкий и живущой зародыш]».