Чтение онлайн

– Прогресс благодаря хаотическому движению, – заметила Джейн. – Пьяная походочка.

– Да. Шеннек говорит, что в природе это случается постоянно.

– Рибосомы, – сказала она, вспомнив пример с мышами из видео Шеннека.

Рибосомы – это органеллы в виде варежки, имеющиеся в больших количествах в цитоплазме каждой человеческой клетки. На их базе вырабатываются протеины. Каждая рибосома состоит более чем из пятидесяти разных компонентов. Если разложить массу рибосом на отдельные части, а потом хорошо перемешать их в суспензии, в результате броуновского движения (вызванного столкновением молекул с твердыми частицами суспензии) они будут ударяться друг о друга, пока пятьдесят с лишним частиц не образуют единую рибосому.

Если тысячи частиц в механизме управления, придуманном Шеннеком, идеально подогнаны друг под друга и могут найти для себя одно-единственное место в более обширной структуре, то силы природы обеспечат их соединение в мозгу. На всех уровнях – от субатомного до галактического – природа планомерно создает сложные структуры, потому что идеальная форма их компонентов неизбежно ведет к созданию различных конструкций.

– После того как в мозгу одной из этих несчастных девушек создается механизм управления, можно ли убрать его оттуда, вернуть девушку в прежнее состояние? – спросила Джейн.

Вопрос явно пришелся не по вкусу Овертону, он увидел в нем приговор себе и занервничал еще больше.

– Таким его создал Шеннек. Я не имею отношения к этому.

– Рада за вас.

– Надо было… не знаю, подходит ли это слово… надо было приготовить что-то вроде антидота.

Словно чудовище Франкенштейна превратилось бы в героя, если придать ему немного лоска.

– Значит, повернуть процесс вспять невозможно? – спросила Джейн.

– Нет. Механизм разрушает существующую личность и уничтожает воспоминания, которые способствовали ее формированию. В результате возникает новый уровень… назовите это сознанием. Шеннек категорически возражал против…

Он непроизвольно прикусил нижнюю губу, разрушив хрупкую корочку на ранке. Оттуда стала сочиться свежая кровь.

– Продолжайте, Стерлинг. Настал день «покажи и расскажи». Вы ведь помните эти уроки в начальной школе? Заработайте золотую звездочку, плюсик в графе «Хорошо работает с другими». Скажите мне, против чего категорически возражал Шеннек.

– Он возражал против того, чтобы система позволяла возвратиться в исходное состояние.

– Значит, если порабощение произошло, это навечно.

Овертону явно не понравилось слово «порабощение», словно можно было сказать по-другому, но, поколебавшись, он ответил:

– Да, но они смотрят на свое состояние другими глазами – не так, как вы. Они довольны. Более того, они счастливы.

Джейн провела языком по нёбу и энергично кивнула, словно взвешивая его довод. На самом же деле она едва сдерживалась, чтобы не ударить его рукоятью пистолета.

– Я нашла ваш смартфон в стенном шкафу. Вероятно, номера Шеннека есть в быстром наборе. Назовите свой пароль, расскажите, как получить все, что есть у вас.

Овертон возразил встревоженным голосом:

– Вы не можете ему позвонить.

– Очень даже могу. Я умею пользоваться телефоном.

– Он поймет, что это я дал вам номер.

– Думаете, это ваша главная проблема?

– Ты настоящий кусок дерьма.

– Тебе нравится иметь два глаза, Билли?

– Ты не можешь пытать всех, кого захочешь.

– Я тоже так думала, пока не увидела «Аспасию». И теперь по-новому смотрю на крайние меры. Какой глаз у тебя лишний?

Он назвал пароль.

Джейн вышла в спальню, поколдовала с его телефоном, вызвала адресную книгу, просмотрела ее. Хорошо. Наконец выключила телефон.

Вернувшись в ванную, она сказала:

– Ладно. Я понимаю, что такое «Аспасия». Есть больные извращенцы, которые всю жизнь остаются эгоцентричными юнцами. Другие люди для них не существуют. Ты меня понимаешь? Конечно понимаешь. Но зачем ты ввязался в еще один проект Шеннека?

Овертон притворился непонимающим:

– Еще один проект? Какой?

– В чем смысл роста числа самоубийств на тысячу случаев ежегодно? Для чего программировать людей на самоубийство, а иногда на убийство других с последующим самоубийством? Зачем доктор Шеннек ввел свой самонастраивающийся механизм в моего мужа и велел ему покончить с собой?

Возможно, естественный загар повел бы себя лучше, но искусственный загар Уильяма Овертона, казалось, вступил в химическую реакцию с потом и феромонами ужаса, обильно выделявшимися телом. Спортивно-пляжный блеск покрылся серой патиной – так на меди со временем образуется зеленоватый налет.

Овертон думал, что его убьют из-за сестры, а когда выяснилось, что никакой сестры нет, решил, что ему дали отсрочку. Но теперь оказалось, что у его похитительницы был муж. И этот муж умер.

– Билли? – сказала она.

Его страх прорывался наружу. Он снова закрыл глаза, словно ему было невыносимо видеть себя в таком положении.

– Откуда вам это известно?

– О спровоцированных самоубийствах? Не важно. Важно только то, что я знаю об этом и что мне нужны ответы.

– Господи, да кто вы?

Она обдумала вопрос и решила дать ответ:

– Поговорим о кино. Ты любишь говорить о кино?

– С вами что-то не так. Что именно?

– Сделай мне приятно, Билли. Это всегда стоит того. Ты, наверное, видел старый фильм «Бутч Кэссиди и Сандэнс Кид».

– Ньюман и Редфорд.

– Именно. Их преследуют вооруженные люди, никак не отстают. В какой-то момент эти двое поворачиваются назад, видят, что преследователи не отстают, и не могут поверить в такое упорство. Бутч говорит Сандэнсу – или Сандэнс Бутчу, не помню, кто кому… так вот, он говорит: «Кто эти ребята?» Говорит так, будто преследователи наделены сверхъестественным даром или воплощают судьбу. Понимаешь, Билли, тебе нужно знать только одно: я – те самые преследователи.

Когда Овертон открыл глаза и неловко пошевелился, стянутый пластмассовыми узами, он, казалось, был полностью готов к сотрудничеству.

– Ни я, ни Шеннек, ни кто-либо еще не собирается запрограммировать девяносто процентов населения, как тех девушек в «Аспасии». Или даже пятьдесят процентов. В таком мире никто не захотел бы жить.

– Так, значит, даже у Шеннека есть нравственные ограничители? Или тут действуют чисто практические соображения? Наверное, нельзя сделать несколько миллиардов инъекций, чтобы поработить всех, кроме элиты?

Он не спасовал:

– Во всех профессиях есть люди, которые влияют на общество больше, чем они того заслуживают.