Чтение онлайн

Они стояли друг против друга — две двадцатилетние женщины, такие разные и в то же время похожие, как все на свете дочери Евы.

Тина сняла с головы надвинутую на глаза широкополую шляпу, пригладила блестящие русые волосы, и тогда Джоан увидела перед собой совсем молоденькую девушку — свое отражение, девушку, которой трудно понять жизнь, тяжело разочаровываться в людях, расставаться с мечтой, а всего сложнее — бороться в одиночку.

— У вас есть мать…— прошептала Джоан, обнимая прильнувшую к ней Мелиссу так, точно та была просто любимой куклой. Девочка закрыла глазки, обвила шею женщины своими нежными ручками; черный локон дочери выглядел на белой коже материнской щеки точно полоска сажи.

Тина молчала. Невидимая грань отделяла ее от чего-то такого, что она не знала, но должна знать. Чувства не могут пробиться за эту грань, но они иногда бывают сильнее.

А вера? Отец Гленвилл когда-то сказал: «Человеку было бы проще, если бы он не верил, а просто знал, но тогда он потерял бы даруемую Господом силу возвышения души над телом, вечного — над бренным и над мраком смерти — любви».

«Любовь — это и есть жизнь, — подумала Тина, — и я буду жить дальше, что бы там ни было в прошлом. Возможно, союз с Конрадом не принес бы мне ожидаемого счастья. Я обманулась бы, как эта юная женщина, поникшая в растерянности, точно подрезанная косою трава. Я продолжу свой путь и построю новое счастье!»

— Думаю, вы должны найти в себе силы уйти от него. Дайте ему желаемую свободу, не невольте. Пусть он поймет, что ему надо в жизни, разберется в себе. Если решит, что вы и Мелисса — то главное, без чего немыслимо его счастье, он вернется. И, возможно, станет другим.

— А если нет? — испуганно произнесла Джоан, глядя в серьезные серые глаза Тины, которые на фоне зеленых лугов и голубого неба приобрели яркий аквамариновый оттенок.

— Тогда не знаю…

— Вы правы, — грустно промолвила молодая женщина, а сама думала: «Кто счастливее, кто несчастнее, я или Тина? Той солгали, но она хоть день или два была счастлива по-настоящему, изведала все до конца, пила из колодца любви. А я? Тешилась иллюзиями, которые так ни на миг и не стали реальностью…»

Обе женщины были несказанно рады тому, что открыли друг другу душу. И Джоан, и Тина давно чувствовали себя одинокими, а теперь у каждой появилась собеседница, даже больше — подруга. Джоан знала и видела больше в силу того, что жила в крупном городе, зато в Тине чувствовалась особая мудрая задушевность, черта, унаследованная от Дарлин. Они болтали, смеялись, гуляли, позабыв о миссис Макгилл. Джоан призналась, что меньше всего думает о наследстве: зачем оно ей — в Австралии? Она звала Тину в гости в Сан-Франциско, уверяя, что будет очень рада, в чем Тина, несмотря на зародившуюся дружбу, все-таки сомневалась: пройдет время, Джоан захватит другая жизнь, ей станут близки другие люди. Многое кажется незаменимым в какое-то мгновение, но потом все забывается, и человек удивляется прежним привязанностям и чувствам. Тина жалела, что край, в котором гостила молодая американка, не давал представления о настоящей Австралии с ее многообразной диковинной природой, хотя кое-что Джоан, разумеется, видела: в Сиднее, куда причалил пароход, а после — в окошко поезда.

Тина часто с интересом наблюдала за Мелиссой. Девочка была жизнерадостной, веселой, но иногда казалось, будто изнутри, сквозь сущность души ребенка, проглядывает взор другого существа — все понимающего, знающего жизнь такой, какая она есть на самом деле. Возможно, причиной тому был цвет глаз девочки — пронзительно-черный, особенно яркий на фоне жемчужных белков, несколько затененных длинными, прямыми, похожими на крохотные опахала шелковистыми ресницами. Ротик Мелиссы всегда оставался капризно изогнутым, когда она сердилась, прикусывала алую губку и топала крепкой, обутой в шелковую французскую туфельку ножкой. Черные волосы были волнистыми, как у Джоан, только жестче и гуще. Девочка неплохо говорила, временами составляя целые фразы, и частенько проявляла характер, что нисколько не огорчало мать, которая то и дело любовно целовала дочь в смуглые щечки.

— Она такая темненькая, — говорила миссис Макгилл, так и не нашедшая с ребенком общего языка. Девочка при всяких попытках сблизиться капризничала и дичилась. — Барышне ее круга следует иметь белое личико.

На что Джоан беспечно отвечала:

— Неважно, какого цвета у нее кожа, все равно моя девочка вырастет красавицей.

С этим трудно было не согласиться. Тину несказанно огорчал отъезд Джоан, да и миссис Макгилл за эти дни привыкла к племяннице.

— Все здесь твое, Джоан, — говорила она, — приезжай, когда захочешь, и желательно прежде, чем я умру.

Последний ужин, хотя и с неизменной бараниной, был роскошным. Джоан сидела в зеленовато-сером платье, напомнившем Тине наряд, подаренный Робертом О'Рейли. То платье, подобно мечтам юности, осталось в Кленси.

— Может быть, твой муж тоже приедет? — спрашивала подобревшая миссис Макгилл. — Хотелось бы на него посмотреть.

— Посмотреть? Разве я не показывала вам свадебный портрет? — удивилась Джоан. — Он у меня с собой.

— Нет, дорогая.

Молодая женщина деланно рассмеялась.

— Забыла!

Она велела Бетани принести сумочку и вынула маленький, с ладонь, снимок, который взяла с собой втайне от Лоренса: он вообще ненавидел портреты. Этот, единственный, был, можно сказать, вынужденным, как и их брак, и выглядел на нем Лоренс далеко не счастливым. Прекрасное, хмурое лицо, в которое она, Джоан, готова была завороженно смотреть часами.

Миссис Макгилл сдержанно произнесла, оторвав глаза от снимка:

— Красивый… И ты, милая, просто прелестна…

Она замолчала, ошеломленная, не зная, что еще сказать.

Джоан горько рассмеялась.

— Я так и знала, тетя! — В ее голосе ясно слышался вызов. — Мой супруг из тех, кого ваше или, точнее, наше общество презрительно называет цветными. Но, уверяю вас, он даст сто очков вперед любому, чья кожа белее снега!

— Позвольте взглянуть? — тихо промолвила Тина. Ей показалось, что наползает какая-то туча, готовая заслонить весь свет. Вдруг сильно-сильно заболело сердце…

— Да, конечно, — спохватилась Джоан, — пожалуйста, Тина!

Тонкие пальцы девушки стиснули ажурную рамку, в которую был заключен снимок, дыхание сперло, голова пошла кругом, и все внутри обожгло волною невыносимой боли: рядом с напряженно улыбающейся Джоан в белом атласном платье (печаль и растерянность затаились в ее глазах — это было заметно) стоял одетый в светло-серый костюм, глядящий с мрачноватой невозмутимостью, далеко не обычной внешности мужчина, которого Тина, Бог свидетель, узнала бы и через сотню лет. Это казалось невероятным, но мужем Джоан был… Конрад О'Рейли.

Всегда есть горы выше, а пропасти глубже, чем можешь себе представить. Немыслимое случается, непроизносимое произносится — такова жизнь.

— Вы красивая пара…— прошептала Тина побелевшими губами. Она не слышала своих слов и не вполне сознавала, что говорит: звон в ушах и чувство внезапной, граничащей с обмороком глубочайшей подавленности мешали ей реально воспринимать происходящее.

Она смотрела во все глаза не на Джоан, лицо которой все еще пылало, зажженное огнем чувств, а на Мелиссу: это ребенок Конрада! Как она раньше не догадалась: те же глаза, тот же оттенок кожи! Конрад О'Рейли! У него жена и дочь!

«О нет, я вовсе не собираюсь жениться!»— так он сказал ей тогда, в незабываемую ночь.

Он почти не изменился внешне, но, судя по рассказу Джоан, это был совсем не тот человек, которого знала она, Тина Хиггинс! Да, не тот! Конрада О'Рейли больше не существует, есть Лоренс Пакард, тот, с кем она не знакома и кто не знаком с ней…

Больше Тина ни о чем не могла думать — только переживать, только корчиться от разрывающей сердце боли.

Позднее она нашла в себе силы попросить Джоан не делать обещанного ранее — не искать Конрада О'Рейли и ни в коем случае не спрашивать о нем у мужа, попросила так, чтобы не вызвать никаких подозрений.