Чтение онлайн

Любовь рождается лишь другой любовью. Пусть же не предполагает он зла в старом друге и не верит на слово кому попало. Пусть отбросит от себя все подозрения и не слушает клеветников и смутьянов. Пусть проявит настойчивость и усердие, отчитав их, а ежели они не унимаются, пусть повесит их. Ибо, как сказал император, государь, который разбойников и смутьянов не наказывает, сам себе отвратителен[360]. Великий Александр Македонский[361], будучи молодым и очень могущественным сеньором, пренебрег обвинениями одного человека, пользовавшегося всеобщей известностью и доверием. И вот случилось как-то[362], что Александр, заболев, должен был, как полагалось, принять лекарство, приготовленное его личным врачом Филиппом, но получил письмо от Перминия, сообщавшего, что Филипп, подкупленный Дарием, врагом Александровым, пообещал тому, что убьет Александра. А посему необходимо ему остерегаться сего смертельного напитка. Письмо сие прочитав, Александр запечатал его и молчал о нем, покуда не пришел к нему врач. Тогда, выпив лекарство, поглядел Александр на Филиппа и протянул ему письмо с обвинением. Если бы оно было справедливым, то бесполезно и поздно было бы что-то делать, но, поскольку обвинение оказалось ложным, как нельзя кстати и вовремя вручил он письмо. Пусть же свысока презирает государь злоязычников и наказует их, хотя бы заставляя молчать и указуя на их ложь, и пусть помнит всегда о том, что написал император Октавиан[363] Тиберию[364]’, говоря: не нужно ему гневаться на злые речи о нем, достаточно и того, чтобы никто не смог ему сделать зла. А иначе имел бы человек преимущество перед Богом, ибо хоть и не пристают к Нему брань и хула, зачастую пытаются люди оскорбить Его словом. Так пускай государь навострит свой слух и разум, дабы обдумать следующее: достойно хвалы не только терпение вышеуказанного императора Окта- виана, но также и Помпея[365]’, знаменитого и преславного гражданина города Рима, и короля Парфии[366], и Писистрата[367], тирана Афинского. Пусть не расстраивается государь, коли кто-нибудь попытается выведать его тайны, и пусть не старается узнавать чужие секреты, ибо сердцу благородному о подобных вещах заботиться не свойственно, неблагородному же мало доверяют. Пусть лучше поступает государь так, чтобы слыть меж людей таким, каким бы хотел он быть, тогда и не захочет он скрывать ни свои поступки, ни свои тайны, не станет он опасаться, что узнают о них друзья или недруги, и не испугается на совете мнения недругов своих.

Будучи во всем том уверенным, Сципион сам приказал привезти карфагенских лазутчиков в войско римлян. Юлий Цезарь, столь же великодушно, отпустил схваченного Доминика, одного из выдающихся рыцарей Помпея, своего врага. Устроив ему побег, Цезарь позабыл о нем, не заботясь, что беглец знает множество его секретов. А однажды, обнаружив записи с тайными сведениями своих врагов, он сжег их, не пожелав ознакомиться с ними. Пусть не думает государь, что лишь случайно стоит при его титуле слово «светлейший»: поставлено оно для того, чтобы его душу, близкую Богу и далекую от всяческой суеты, не омрачало ни единое облако страданий, не туманила ни единая слеза печали, не леденил страх и не заволакивал дым дурных плотских желаний. Пусть помнит он, что гнев в государе отвратителен; сами жестокие слова в его устах уже противозаконны и греховны, тем более что он имеет в руках больше средств принести людям вред, чем другие. И пусть не сомневается он в правдивости слов Сенеки во второй трагедии:[368] «Над всяким царством стоит высшее царство». И так, изгнав от себя гнев и страх, сблизится он со своими подданными, и все, что приказывал он им, прикажет и себе, ведомый своим господином, то есть Господом. Пусть избегает он гордыни и зависти, пороков не государей, но обычных людей. Разве есть повод для спеси у государя, которому всемогущий Господь, его создатель, оказал столько добра и отпустил столько даров, что ему вовек не расплатиться? Как может завидовать тот, кто не видит над собой никого, а себя видит стоящим над всеми? Пусть уразумеет государь, что правда основана на полном доверии. Тому, кто лжет, не верят и тогда, когда он говорит правду. Великие же истины и с крупицей лжи не должны смешиваться. И если желает государь, чтобы ему верили, пусть всегда говорит правду и приучит свой язык никогда не лгать. Ибо никто не бывает так нелеп и так опасен, как лживый правитель, при котором устои его государства, непрочные и колеблемые его клеветой, непременно дрогнут. Крепким и надежным должно быть слово того, в ком коренится надежда и защита стольких народов. Никогда не лгать обязан тот, кому не должен лгать никто, если только такое возможно. И отчего быть льстецом тому, кто никого не боится, ни от кого не желает что-нибудь получить? Ведь именно страх и корысть, кажется мне, и раззадоривают льстецов. Пусть также остерегается государь воздавать хвалу себе самому: не словами, а делами должен он ее заслужить. Пусть никому не шлет угроз и не приходит в гнев, ибо не пристало это государю, который может привести в ужас одним своим взглядом; а отомстить за себя ему стоит, когда вновь обретет он покой, да к тому же — даровав прощение, ибо сие есть лучшая месть и наказание из всех возможных. Пусть воздержится он чересчур радоваться, особливо когда озабочен великими делами по управлению своим государством. Не должен он также и впадать в тоску, если сохраняет при себе свои доблести и божественное свое великолепие. Пусть не пренебрегает ничьими делами и просьбами, ибо Господь его создал не только для него самого, но еще более — ради общего блага. И пусть знает государь, что каждый раз, когда помогает он своим подданным, занимается он своими собственными делами. Пусть умерит он суровость правосудия беспристрастием, а жестокость пусть сдобрит великодушием; к осторожности пусть примешает веселье, к проворству — зрелость, к уверенности — предупредительность, пусть в умеренности находит удовольствие, в легкости — внушительность, в еде — пользу, в сладостях пусть будет сдержан, в речах мягок, в наказаниях милосерден, в советах — доверителен, в суждениях — независим; пусть смеется последним, пусть садится с изяществом, а выступает со степенностью. Пусть поспешает награждать и медлит карать; пусть наносит удар врагу своему с радостью, а согражданину, коли он того заслужил, — с грустью. И пусть, по примеру великого государя, преступления его подданных будут для него словно собственные раны, которые невозможно исцелить, если не притронуться к ним и не врачевать их. Как говорит Тит Ливий[369], должен государь наказывать преступников со стенаниями и слезами, как если бы вырывал он свои внутренности. Пусть проникнется он мыслью о том, что государь должен походить на Господа милосердием и что неправы были те философы, которые его не признавали. Великодушие — добродетель государей, без него не достойны они ни править королевством, ни называться королями. Человеколюбие свойственно людям по природе их, а не по добродетельности, и ежели оно отсутствует в ком-то, то это скорее странность, чем порок. Тем паче пристало сострадание государю или королю, нежели остальным людям, потому как он превосходит всех, занимая первое место. Должен государь быть воздержанным, ибо сие украшает всех людей, а государей — в особенности: нет ничего прекрасней целомудренного государя и ничего отвратительней государя сластолюбивого.

Благодарность, то есть память об оказанных услугах или благодеяниях, свойственна даже диким зверям, и скверно, если она отсутствует у людей; благодарность всякого красит, а государям помогает. Неблагодарность же выматывает подданных и ослабляет королевства, ибо у людей пропадает охота служить тем, кто не помнит об их службе, и заполнять бездонную пропасть неблагодарности дарами, которым суждено в ней сгинуть навеки. Наконец, пусть осознает государь, что честь его обязывает, но обязательства его почетны; и тот, кто прежде был вольным и свободным, пусть помнит, что, став правителем, принял он достойное, но исполненное трудов и забот рабство, без коего невозможна свобода народа его, и пусть помнит еще, что отныне должен он жить так, чтобы подавать пример остальным, ибо примером королей и государей вершатся дела в государстве, а устремления народа проистекают, как правило, из обычаев его господ и правителей. Не подобает государю хотеть для себя ничего, кроме скипетра и короны, и того, что они дают. И потому забота о благополучии его подданных важна и трудна для него и подобна многоглавой гидре Лернейской[370], у которой на месте одной отрубленной головы вырастало множество. Должен быть государь проницательным и изобретательным и вести себя сообразно возрасту, и быть добродетельным в соответствии с древностью рода и высочайшим саном. Пусть будет в нем должное величие; пусть презирает он пурпур, самоцветы и роскошь и не принимает всерьез все, что преходяще и тленно. Пусть превыше всего ценит вечное и им восхищается. Пусть не гнушается заботой о доспехах, оружии и лошадях и о дворце своем, как в мирные, так и в военные времена. Пусть следует он обычаям римлян и их искусству управлять[371], каковые суть: печься о мире, про

щать своих подданных, презирать зазнавшихся и сбивать с них спесь. Пусть помнит, что земная жизнь — это ларец, полный опасностей и трудов. И пусть не предается ни игре, ни удовольствиям, ни лени, ни низменным наслаждениям, ни прочим, ниспосланным Богом людям, но пусть скромностью и добродетелью откроет себе путь к вечной славе и бессмертию имени. Пусть стремится он к знаниям и с жадностью читает и слушает о великих подвигах древних, пусть настойчиво просит не земных благ, но благородных примеров прославленных государей. Пусть постоянно помнит он о том, что сделал сей великодушный государь, последний африканский правитель и разрушитель вражьих городов[372], и как поступил он с войском у Саморы[373] (что впоследствии служило примером для многих римских правителей). И подобно тому как он изгнал из войска всякого рода наслаждения, опасное сластолюбие и две тысячи порочных женщин, так и твой государь пусть изымет из городов все, что способствует сластолюбию, и исправит нравы тех, кто из-за нескончаемых утех потерял разум; а иначе пусть не надеется не только на победу, но даже и на спасение. И пусть служит ему примером вышеназванный правитель, пусть помнит он и о других вещах, без которых не станет совершенным и безупречным государем. И пусть знает, что обо всех замечательных своими доблестями и ставших святыми людях станет ему известно, дабы стали они учителями жизни, ведущими его к славе. И часто случается, что благородные души воспламеняются от примеров не меньше, чем от собственных дарований, а также в высшей степени — от надписей и статуй, оставленных на память о древних. Великое удовольствие испытывает человек, когда может сравнить себя сам с прославленными римлянами и греками. И можно по-доброму позавидовать тому, кто считает благом не спеша тратить время на то, чтобы стать совершеннее, следуя древним, ибо хорошо известно, что не уважающий честь и не страшащийся стыда не может поступать и жить достойно. Для многих оказалось полезно следовать примеру разумных и изобретательных людей, равно как и избегать дурного. И тот, кто тщится делать добро, уже должен быть признан добрым. Немало сказал я, но это на самом деле лишь малая часть, если помнить о величии моих слушателей, а гораздо больше еще осталось сказать. О несравненный Маршал, ты чувствуешь и знаешь, что тяжесть всех свершений лежит на твоих плечах; но для великой любви нет ничего трудного или сложного, кроме одного: не знать ответной любви. Этого не можешь ты сказать о себе, ибо твои бесконечные достоинства вызывают всеобщую к тебе любовь, а твои решения и советы поддерживают ее в тех, кто тебе служит. И не был дороже Хирон Ахиллу, Палинурус Энею, Филоктет Геркулесу, а Лелий Сципиону Африканскому[374], чем ты — твоему Императору. Так исполни то, что ты так хорошо начал, ибо милосердие стерпит любые трудности, а любовь побеждает все[375]. Однако тот, кто хочет чести и славы, по справедливости будет иметь свою долю забот и обязанностей. Ценные вещи дорого даются: золото добывается из недр земли, пряности везутся издалека, ладан собирается со стволов деревьев, что растут в земле сабеев;[376] мурексы[377] ловятся в Сидонии; слоновую кость отыскивают в Индии, а жемчуг — в Океане[378]. Великое и ценное дается нелегко, добродетель же, которая ценнее всего на свете, приобретается с еще большим трудом. Добрая слава сияет ярче золота, ибо блюдется незапятнанной с великим усердием и со рвением поддерживается и сохраняется. Не бывает розы без шипов, а доблести без трудностей, слава же окружена беспрестанными заботами. И, не боясь уколоться, розы не сорвешь, не имея мужества, доблести и славы не приобретешь. Так пусть же сопутствует мужество твоим благородным принципам, ибо, когда будешь думать ты, что все завершил, тогда только и начнешь. Пусть развивает в себе правитель стойкость, предаваясь заботам государевым и общественным, и тогда сможет он счастливо исполнить все свои деяния. Душа же его, отделившись от тела, скорее и легче вознесется к небесному трону, как говорит о том Цицерон[379] и как мы это знаем. С тем и препоручаю я Господу твою светлейшую честь, а также и нашу.

Глава 144

О том, как бароны в лагере Тиранта просили о милости для Абдаллы Соломона.

Все присутствовавшие при сем знатные сеньоры, услышав, как прекрасно говорил Абдалла и сколько замечательных советов он им дал, ибо воспользоваться ими мог каждый, все вместе поднялись и стали умолять Тиранта оказать какую-нибудь милость скромному мавру. Благородный душой Маршал ответил им так:

Благородные и глубоко почитаемые мной сеньоры, я был бы вам весьма признателен, ежели бы вы сказали мне, какую милость желаете вы, чтобы я ему оказал? Я буду очень рад исполнить вашу волю.

Они от души поблагодарили его за любезное обещание и, подумав, сообща пришли к выводу, что самым ценным даром была бы для Абдаллы свобода. И попросили они Тиранта отпустить мавра Абдаллу вместе с сыном, которого он взял с собой, и Тирант был очень рад это сделать. И из любви и уважения к столь знатным сеньорам, просившим об этом, даровал он свободу Абдалле и еще двадцати пленным вместе с ним. Сейид Абдалла бросился ему в ноги, желая их поцеловать, но доблестный Маршал не допустил этого. Он распрощался с ними, и мавры вернулись в свой лагерь.

А через два дня пришли корабли с припасами. После того как их разгрузили, Маршал держал совет со своими баронами, и решено было погрузить на корабли всех пленных и отправить их к Императору, что и исполнили. Маршал препоручил пленных главному коннетаблю, и их повели в порт. Когда же поднимались они на галеры, то их заставляли раздеться, дабы видеть, что они с собой несли. И обнаружились у них драгоценности и деньги, которые приобрели они на войне, всего на сто восемьдесят тысяч дукатов, ибо были пленные, имевшие при себе монет и драгоценностей на десять тысяч дукатов. Все деньги переданы были Маршалу, а тот немедленно поделил их между всеми своими воинами.

Коннетабль приказал поднять паруса, и, подгоняемые попутным ветром, они в короткий срок приплыли в Константинопольский порт. Император и все дамы стояли у окон, наблюдая за прибывающими судами. Коннетабль приказал вывести пленных и доставил их во дворец. Он поднялся наверх к Императору, поклонился ему и поцеловал ему руку и туфлю. Затем, передав все, что просил Маршал, коннетабль от своего имени представил всех пленных.

Благородный Император очень обрадовался их прибытию и был чрезвычайно доволен своим Маршалом. Надежно поместив пленных под стражу, Император провел коннетабля в комнату, где находились Императрица и Принцесса, и стал его расспрашивать, как идут дела в лагере, как ведут себя его рыцари, как приняли его Маршала и как он держит себя со всеми. Коннетабль с величайшей скромностью отвечал ему следующим образом:

Глава 145

О том, как коннетабль рассказал Императору о событиях в его лагере.

Господин мой! Не подобало бы скрывать правду о выдающихся деяниях и великой доблести, которые проявил и продолжает ежедневно проявлять ваш отважный Маршал, хотя некоторые злоязычники ввели вас в заблуждение своими наветами, желая смутить вас и убедить всех в том, чего не было. И дабы раскрыть вам истину, расскажу я Вашему Величеству, что из-за некоторых разногласий относительно оставленного турками и разгромленного христианами лагеря, маркиз де Сан-Жорди со своим братом, герцогом де Пера, и с остальными подняли смуту, да не на шутку. А все из-за того, что вы, Ваше Величество, назначили нового Маршала и одарили нас деньгами и почестями, хотя, по их словам, это они избавили всех нас от стольких бед, уготованных нам, проливали свою кровь и подвергали опасности жизнь. А посему мы за это должны быть в ответе. Однако Тирант, как истинно доблестный Маршал, усмирил весь лагерь и пожелал, чтобы трофеи стали нашими. И я не ошибусь, утверждая, что у вас, сеньор Император, самый замечательный Маршал, который когда-либо существовал и будет существовать на свете. И не думайте, Ваше Величество, будто Александр, Сципион или Ганнибал были столь же мудры, мужественны и рыцарственны, как Тирант: он лучше владеет военным искусством, чем кто-либо, кого я видел или о ком слышал, и когда все мы уверены, что проиграли, то, наоборот, одерживаем победу. Свершения его достойны великого восхищения.

Спросил тогда Император:

А как он обычно поступает?

Коннетабль ответил:

Вы сочтете его, Ваше Величество, самым заботливым человеком на свете, ревнителем и хранителем общего блага, покровителем обездоленных, попечителем больных. Сеньор, если есть раненые, он приказывает перенести их в свой шатер и ухаживать за ними как за королями, давая им пищу и лекарства в изобилии и не отсылая от них врачей. И я думаю, что если Господь вознамерился творить с его помощью добро, то одних этих дел уже достаточно.

Скажите мне, коннетабль, — спросил Император, — как ведет он себя в лагере и какой порядок установил для воинов?

Сейчас скажу, сеньор, — ответил коннетабль. — Прежде всего, поутру приказывает он оседлать две тысячи лошадей тем воинам, чей наступает черед нести караул. Сначала тысяча всадников, снаряженные словно должны они идти в бой, а вместе с ними — тысяча пеших воинов объезжают и обходят весь лагерь, охраняя его снаружи и изнутри, и так — до полудня. Другая тысяча ездит до полуночи. И вы думаете, что он позволяет тем, кто сошел с коней, снять доспехи и расседлать лошадей? Ничего подобного! Весь день должны они быть вооружены для того, чтобы в случае чего эти люди оказались в седле быстрее, чем все остальные. С наступлением же ночи он удваивает дозор, и уже две тысячи копий объезжают лагерь и несут стражу две тысячи пеших, другие две тысячи вооружены и держат лошадей наготове. После полуночи они меняются. И не думайте, сеньор, что ваш Маршал спит всю ночь, напротив, он беспрерывно ездит и подбадривает воинов шутками то здесь, то там. За всю долгую ночь вы не увидите его ни спящим, ни отдыхающим. Много раз говорил я ему, чтобы он шел спать, а я побуду на его месте: он же ни за что на свете не соглашался. А когда светает и восходит солнце, он отдает приказ трубить к мессе; собираются все, кто хочет ее послушать. И думаете, он чопорный человек? Нисколько, сеньор. Напротив, возьмет за руку меня или кого-нибудь еще и поставит всех баронов впереди себя, а сам встанет в угол шатра и слушает там мессу, оказывая всем сеньорам большое почтение. А когда мессу отслужат, сходятся все на совет и там выясняют, нужен лагерю провиант или нет. Он же немедля обеспечивает всем необходимым. На совете обсуждаются лишь дела лагеря. После этого Маршал отправляется в свой шатер или в первый попавшийся и там, на скамье или на земле, подстелив попону, засыпает, не снимая доспехов, и спит два или три часа, не более; когда он просыпается, трубят в трубы, и все бароны идут обедать; всем им чудесно прислуживают, подавая в изобилии вкусную еду.