Чтение онлайн

– Беги, Ри, – прохрипел охотник, резко крутанул рукой с вставленным в протез мечом и искусным взмахом отсек голову стоящей на коленях Мельзинге. Тело свалилось в теплую траву.

Некоторые запричитали, старейшина обронил проклятия сущих, но все раболепно сползлись кучнее. Ри, схватившись за шею, зажмурился и прижался к глиняной стене коровника. Голова кружилась, тошнота кислым комком подступила к горлу.

– Беги, Рийя Нон! – требовательно воскликнул Коган.

И Ри рванул с места, бросившись в темный, колючий лес. Убийцы почуяли среди общего страха панику убегающей жертвы и хотели было пуститься вдогонку, но их предводитель, резко цыкнув, пресек преследование. Коган самодовольно прорычал себе под нос, но так, чтобы остальные услышали:

– О тэ ранги, Ри, я буду за спиной в каждом шевелении листа, в каждом взгляде пролетающей над твоей головой синицы, я буду следить за тобой… о тэ ранги.

Он вскинул меч и громогласно объявил:

– Хеллизия! Эль сэкта!

Соратники по оружию ответили дружным боевым выкриком: “Сэкта!” – эти слова настигли убегающего Ри через нити сущих напуганных жителей Энфиса плачем детей, проклятиями и диким ужасом. Потеряв на мгновение землю под ногами, он зацепил плечом ствол сосны и с шумом грохнулся в ложбину. Слезы хлынули из глаз парня – боль ревущей от стыда души и клокочущего от страха сердца. Он все еще чувствовал конвульсивный трепет Энфиса, нити волнами передавали испуг, смирение, обвинения, и каждый новый всплеск жег сильнее, заставляя вскочить и бежать как можно дальше. Образы охотников тускнели, догоняя серыми вспышками.

С тех пор, как Коган достал свой меч, люди не поднимались с колен. Те же, кто был слаб или стар, и вовсе лежали, скрючившись на земле. Они стонали. Некоторых выворачивало рвотой прямо на себя.

Тот, которого Коган назвал Лиссо, спешился и подпрыгнул с вытянутым языком и перекошенным лицом к трясущемуся судье. Схватил за подбородок и притянул к вытаращенным безумным глазам:

– Что ты сказал? Повтори!

– От имени владетеля Тэи… – губы судьи тряслись, он казался похудевшим. Если у старейшины и теплились надежды на защиту представителя власти, когда отряд Когана только въехал в спящую обитель, то сейчас не осталось ни малейшей.

– Ты только посмотри, Ког! – Лиссо почти вплотную приблизился к судье, колючая щека прижалась к гладкой щеке замершего мужчины, вонь перегара обжигала пересохшие губы. – Ты глянь! Не такой ли искал?

Коган недовольно фыркнул, но подошел на пару шагов, прищурился, рассматривая глаза судьи.

– Пожалуй, – согласился он и достал из-за пояса кинжал с широким, коротким лезвием, затем неторопливо, размеренно отковырял им голубой карг хлазы из перстня, не снимая того с пальца, отшвырнул в сторону, как ненужную безделушку, и, устало вздохнув, приказал: – Достань, засмоли. И разбудите, наконец, Акти!

Лиссо захохотал, запрокинув голову, косички смешно и беспорядочно затряслись. А когда успокоился, одной рукой покрепче сжал подбородок жертвы, а другой достал кортик и воткнул острием снизу под кадык, да так, что судья подпрыгнул, а пупона слетела. Повалил кровоточащее тело на землю, прижал коленом голову и принялся выковыривать глазное яблоко, стараясь не повредить трофей и не отвлекаться на испуганные возгласы.

Руда Рудам нехотя отправился искать вывалившегося из седла Акти Мизума, Пото принялся отстреливать уползающих, плачущих и умоляющих о пощаде людей, резкими отточенными движениями посылая стрелы с зазубренными наконечниками точно в цель, а Коган скалился. Он разглядывал жмущихся друг к другу щенят, бывших когда-то миролюбивыми, ценящими традиции цнои, и чувствовал, как меч с вплавленным мелином через руку перекачивает в мышцы силу. И силу до того приятную, что и ласки двух прелестных молодух, яро старавшихся прошлой ночью, не шли ни в какое сравнение с удовольствием от мгновенья, когда мелиновое оружие предвкушает кровавый пир. Коган снова почувствовал, как уже привычная энергия наполняет теплом в паху, поднимая мужской орган в предоргазмическом возбуждении. Он любил это орудие, любил им убивать, и называл его “Жнец, высасывающий жилы”.

Ри вырвало. Его долго трясло, а опустошенный желудок сводило спазмами. Зеленая, кислая слизь сочилась из приоткрытого рта. Нити сущих обрывались одна за другой, и он погружался в склизкую канаву одиночества и тьмы.

***

Однажды Рийя уже сбегал из Энфиса. То было гвальд или чуть больше назад. Тишина соседствовала с Глупостью, цвели яблони, а Майя, нежная и невинная в своей дивной красоте, пленила подростка путами красных лент в косе по пояс, до головокружения пьянящими глазами цвета прозрачной хлазы, такой, что сливалась с ясным небом. Ри знал о каргах лишь по рассказам отца, но голубые глаза Майи всегда отождествлялись именно с цветом хлазы, камнем, падающим в океан Ди-Дор, камнем, из которого делали самые завораживающие драгоценные украшения, камнем, который манил в таинственные дали.

В тот день Ри, по обыкновению, беззаботно общался со старейшиной Энфиса, тогда им еще был Инэн Гаро.

– Отец рассказывал тебе о том, как и зачем мы живем?

Ри старательно ковырял в носу, закусив нижнюю губу, и старался не смотреть в сторону добродушно ухмыляющегося старика. Редкие седые волосы Инэн Гаро клочками хаоса шевелились на ветру, усеянное морщинами лицо щурилось на солнце, от чего к десяти гвальдам жизни можно было смело прибавить еще пару, да вот только никто не живет так долго. Они сидели рядышком на лавочке у скромного жилища старейшины, больше походившего на заброшенный, покосившийся сарай, сложенный из бревен с такими огромными щелями, что в них свободно пролезал кулак.

Так и не дождавшись ответа, Инэн продолжил нравоучение:

– Тебе бы следовало уже стряхнуть отцовское покрывало и начать думать о том, какое по размеру и из какой шерсти, овечьей или собачьей, пошить свое. Кабиан слишком тебя опекает. Говорил ему, а он все рукой машет. Но знай, Ри, первый гвальд цнои учится ходить, говорить и слушать; второй – правильно выполнять устои, переданные нам “жующими”; третий же…

Старейшина положил легкую руку на плечо мальчика и несильно сжал. На второй льяд Глупости, пятого дня серпа Льяд Ри исполнится три гвальда – совсем скоро. Выдержав нужную паузу, чтобы Ри обратил внимание на его слова, Инэн заговорил снова:

– Третий гвальд цнои переживают приобретенные знания и уже должны определиться, как им быть с полученным от родителей и предков опытом. А ты легок, как пух тополя. Пора бы уже сбросить семена и пустить корни. Ведь ты не глупый, Ри, сущие видят в тебе множество ценных ростков, но им не пробиться через хитин отца. Вырасти свой панцирь.

– А дальше? – беззаботно поинтересовался Рийя Нон.

– Что дальше?

– Как и зачем живут цнои дальше?

Старик от души рассмеялся. Сложив руки на коленях, он задумчиво наблюдал за непоседливым мальчишкой, пока не собрался ответить:

– Четвертый – гвальд самостоятельности. Самостоятельность – это…

– Знаю я, – перебил Ри, издалека завидя Майю.

Она спускалась по центральной улочке среди неказистых серых домишек в вязаном, в цветную полоску платье, длинных чулках и с котомкой за плечами. Ее мать красила нити шерсти, а отец добывал краску из растений и личинок насекомых, поэтому Майя всегда одевалась в пестрые, радужные наряды.

Инэн Гаро не обиделся, он сам когда-то был таким: своенравным, считающим свое мнение единственно верным. Ты либо слепнешь, костенеешь и высыхаешь, оставаясь центром, либо понимаешь, как много рядом вселенных, из которых можно пить. Глупо считать себя самым умным. Инэн верил, что Ри не глуп.

– Пятый и шестой гвальды цнои передает знания своим детям, учит их ходить, говорить и слушать, а потом – становится счастливым и умирает.

– Не по погоде оделась! – съязвил Ри, намекая на довольно-таки теплое утро, и вскочил навстречу Майе, а чтобы не огорчить старейшину, отметил, обращаясь к нему: – Остановились на шестом гвальде.

 Инэн Гаро ухмыльнулся и кивнул, разрешая отлучиться. Ри распознал в этом жесте сожаление, которое старейшина частенько проявлял, оставляя в душе подростка неприятный осадок непонимания: “Голова-то у тебя на месте, да вот только плеч нет”.