Чтение онлайн

Фуксия шла медленно, ей хотелось остаться одной.

— Не должно быть ни богатых, ни бедных, ни сильных, ни слабых, — говорил Стирпайк, методично отрывая одну за другой жучиные лапки. — Равенство — высокое понятие, равенство это все.

Он отбросил искалеченное насекомое и спросил:

— Вы согласны со мной, леди Фуксия?

— Я ничего об этом не знаю и не очень интересуюсь, — ответила Фуксия.

— Но не думаете ли вы, что если одним людям нечего есть, а у других столько еды, что большую часть ее они просто выбрасывают, значит, что-то устроено неправильно? Не кажется ли вам несправедливым, что одни всю жизнь трудятся, зарабатывая гроши, необходимые им, чтобы влачить жалкое существование, а другие, ни разу не ударив пальцем о палец, купаются в роскоши? Не кажется ли вам, что человек отважный заслуживает признания и награды, а не просто равного с трусами обхождения? Человек, восходящий на гору, или спускающийся на океанское дно, или исследующий джунгли, в которых ничего не стоит подхватить лихорадку, или спасающий людей из огня?

— Я не знаю, — повторила Фуксия. — Я думаю, все должно быть по честному. Но я ничего в этом не смыслю.

— Вот именно, смыслите, — сказал Стирпайк. — «Все должно быть по честному» — это как раз то, что я имел в виду. Все должно быть по честному. Почему же все обстоит иначе? Из-за жадности, жестокости и неистового вожделения власти. Вот что нам надлежит искоренить.

— Ну, и искоренил бы, кто тебе мешает? — равнодушно откликнулась Фуксия. Девочка смотрела на облитую солнечной кровью Кремнистую Башню, на схожее с сочащимся тампоном облако, которое вершок за вершком опускалось за нее, уже чернеющую.

— Так я и собираюсь, — сказал Стирпайк тоном такой простодушной уверенности, что Фуксия перевела взгляд на него.

— Искоренить жестокость? — спросила она. — И жадность и все остальное? Не думаю, что у тебя получится. Ты, конечно, очень умный, но… нет, ничего такого ты сделать не сможешь.

Слова ее застали Стирпайка врасплох. Он-то рассчитывал, что девочка примет произносимые им фразы за чистую монету — за простое и ясное изложение фактов, к которым она потом часто будет возвращаться, размышляя над ними.

— Оно почти уже скрылось из виду, — сказала Фуксия, пока Стирпайк пытался придумать какие-то доводы в поддержку им сказанного. — Почти скрылось.

— Что? — он проследил за ее взглядом, прикованным к уходящему за стрельницы солнечному кругу. — А, вы про этот старый блин с патокой. Да, сейчас начнет холодать, и быстро.

— Блин с патокой? — удивилась Фуксия. — Ты так его называешь?

Она остановилась.

— По-моему, тебе не следует так о нем говорить. Это неуважительно, — девочка внимательно вглядывалась в своего спутника. Предсмертная агония, охватившая небо, понемногу стихала, а она все смотрела на него широко раскрытыми, недоумевающими глазами. Потом вдруг улыбнулась, впервые за этот вечер. — Ты и для других вещей придумываешь подобные прозвища?

— Случается, — ответил Стирпайк. — Я человек по природе своей неуважительный.

— И для людей тоже?

— Тоже.

— Для меня, например?

Стирпайк пососал рукоять своей трости и приподнял соломенные брови.

— Что-то не припомню, — сказал он. — О вас я обычно думаю, как о леди Фуксии.

— А для моей матери у тебя прозвище есть?

— Для вашей матери? Есть.

— И как ты ее называешь.

— Старым Тряпичным Узлом.

Глаза Фуксии раскрылись еще шире, она опять замерла на месте.

— Иди отсюда, — сказала она.

— Не очень-то честно, — сказал Стирпайк. — В конце концов, вы сами меня спросили.

— Ну, а какое прозвище ты дал моему отцу? Нет, я не хочу его знать. По-моему, ты жестокий, — еле слышно произнесла Фуксия. — Именно ты, желающий уничтожить жестокость. Скажи мне еще какие-нибудь прозвища. Они все такие недобрые — и смешные?

— Как-нибудь в другой раз, — сказал Стирпайк, чувствовавший, что начинает зябнуть. — Холод не пойдет вашим ранам на пользу. Вам и вообще-то не следовало выходить. Прюнскваллор полагает, что вы лежите себе в постели. Он говорил о вас с немалой тревогой.

Дальше они шли в молчании, а когда добрались до замка, уже опустилась ночь.

Утро следующего дня выдалось сумрачным, солнце проглядывало лишь после долгих промежутков полусвета да и тогда казалось скорее луной, чем самим собою, — кружком блеклой бумаги, на несколько мгновений всплывавшим в растворе облаков. Медленная тусклая пелена, почти неуловимо смещаясь, опускалась на Горменгаст, мутя его несчетные окна как бы моросящим туманом. Гора в это утро десятки раз исчезала и появлялась — несомые ветром тучи то скрадывали ее склоны, то срывались с них. Но день тянулся, туман редел и под вечер облака наконец разошлись, оставив взамен себя просветленный простор, свечение, подобное тому, что таится, окрашивая его и студя, в зеве лилии, — небо красоты столь невиданной, что Фуксия, вглядываясь в эти ледяные глубины, начала бессознательно сгибать и разгибать стебель цветка, который держала в руках, словно пытаясь его перервать.

Отвернувшись от окна, она увидела госпожу Шлакк, взиравшую на нее с таким жалостливым выражением, что Фуксия обняла свою старую няньку и прижала ее к себе с нежностью, куда меньшей той, какую хотелось ей выказать, ибо стиснув морщинистую карлицу в объятиях, девочка причинила ей боль.

Нянюшка, у которой от этого порыва приязни заломило бока, задохнулась, и сотрясаемая гневными чувствами, кое-как взобралась на сидение высоковатого для нее кресла.

— Как ты смеешь! Как ты смеешь! — выдохнула она, наконец, потрясая крошечным кулачком перед удивленным лицом Фуксии. — Как ты смеешь так грубо обходиться со мной, обижать, так больно тискать меня, противная, злая, нехорошая! Ты, для которой я всегда все делала! Ты, которую я мыла, причесывала, и одевала, и баловала, и кормила еще с тех пор, когда ты была размером с мой шлепанец. Ты… ты…

И старушка заплакала, да так, что тельце ее затряслось под черным платьем, точно игрушечный дергунчик. Она отпустила подлокотники, прижала кулачки к полным слез, покрасневшим глазам и, забыв о высоте кресла, вознамерилась было выбежать из комнаты, но Фуксия, подскочила к ней и придержала, не дав упасть, и отвела ее к кровати, и уложила.

— Я тебе очень больно сделала?

Старая нянька, лежавшая на покрывале, точно поблекшая кукла в черном атласе, поджав губы, следила за тем, как Фуксия усаживается на краешек кровати, как опускает, в пределах достижимости, руку на покрывало. Затем пальцы старушки дюйм за дюймом поползли по стеганному одеялу, личико ее исказила гримаса сосредоточенной греховности, и она со всей силой, на какую была способна, шлепнула Фуксию по руке. Свершив эту ничтожную месть, Нянюшка удовлетворенно расслабилась и уставилась на Фуксию с торжествующим блеском в водянистых глазах.

Фуксия, едва ли даже заметившая ее коварный наскок, склонилась к няньке, позволив ей на несколько мгновений обнять себя.

— А теперь тебе пора уже начинать одеваться, — сказала нянюшка Шлакк. — Пора готовиться к Встрече, которую затеял твой отец, верно? И всегда-то у нас то одно, то другое. «Сделай то. Сделай это». А у меня сердце. Чем все это кончится? Ты что сегодня наденешь? Какое платье лучше всего подойдет моей неуемной злюке?

— Ты ведь тоже туда пойдешь, правда? — спросила Фуксия.

— Ой, ну что же ты спрашиваешь? — пропищала, выбираясь из кровати, нянюшка Шлакк. — Вы только послушайте, что эта нетолочь спрашивает! Я же понесу туда его маленькую светлость, дурочка ты здоровенная!

— Как! и Титус тоже там будет?

— Ох, какая же ты невежда, — сказала Нянюшка и жалостно улыбнулась. — «И Титус тоже там будет?» — она еще спрашивает! Бедная, бедная злючка, вот так вопросичек!

И старушка, испустив трогательный в своей неубедительности хохоток, взволнованно прихлопнула ладошками по коленям Фуксии.